все еще не отошел. Ложка у него то и дело замирала над миской. Разговор с Мочуллой зацепил его сильнее, чем он пытался это показать.
— Ты чего закипел, Сема? — спросил я.
Он отодвинул миску и несколько секунд смотрел в стол.
— Видели мы уже таких, Андрей. Я про Мочуллу. Такой не остановится. Жалости в нем ни на грош.
— То, что с ним случилось, вины его не отменяет. И откуда ненависть взялась, я понимаю.
— Ты слишком часто пытаешься в противнике человека найти, Андрей.
— А иначе как понять, чего от него ожидать?
— Ты, Андрей, на службе. Казаку врага жалеть не гоже, коли тот против нас злоумышляет. Если паскуда смерть заслужила, чего с ней разговоры разговаривать?
— Я не про жалость, Семен. Без разбирательства мы так каждого встречного в петлю отправим.
Он стиснул челюсти и заиграл желваками.
— А я про другое. Как только слабину даем, наружу лезут всякие Лапшины, Домбровские, теперь вот Мочулла. А потом честному казаку под пули лезть да все это расхлебывать.
— В одном ты прав: слабину давать нельзя. Только понимать врага и жалеть его не одно и то же. Спор у нас с тобой, друг, пустой выходит.
Дверь приоткрылась.
— Бумаги готовы. И кони тоже, — сказал дежурный.
Мы сразу поднялись, накинули полушубки и вышли к правлению. До Лончаково добрались к полудню.
В кабинете Глеба Маркеловича, кроме него, были крестный и Албазов. Я передал пакет из Козловской. Овсянников проверил печати, прочитал все внимательно, вернулся к первой странице и только потом поднял голову. По лицу было видно: новости были очень не ко времени.
— Твою ж бога душу. Вчера нарочный уже привез письменное подтверждение: обоз идет измененным маршрутом. Сегодня он прошел через нас. Часа три назад ушел по реке на Венюково.
Я переглянулся с Рыжим.
— Не успели задержать?
— Да куда там. Со связью такая катавасия, что каждое распоряжение приходится проверять по нескольку раз. Партия небольшая, три подводы, потому и сопровождение запросили обычное. Думали, хватит.
Крестный нахмурился.
— Они ведь к нам не по реке пришли?
— Нет. Со стороны телеграфного тракта. Здесь их вывели на лед и после проверки бумаг отправили на Венюково.
Овсянников крикнул дежурного и велел поднимать реестровых и приготовительный разряд.
Я уже понимал, к чему все идет.
— Значит, ударить по обозу хотят возле Венюково. Чтобы тамошние казаки в погоне полезли на китайскую сторону.
Глеб Маркелович кивнул.
— Именно. Провокацию готовят, собаки. Ударят крепко, чтобы нашим выбора не оставить. А потом выясняй, кто первым границу нарушил.
Я посмотрел на бумаги.
— Тогда почему обоз сразу не пустили мимо Лончаково?
Овсянников коротко выругался.
— Так и собирались. Возничие говорили, что должны были идти другой дорогой. Только метель ее перемела наглухо. Пришлось сворачивать к реке возле нашей станицы.
Он резко поднялся.
— Все, хорош! Через полчаса выдвигаемся. Если свезет, перехватим на подходе к Венюково.
На площади все завертелось разом: хлопали двери правления, разносились команды, ржали лошади. Часть казаков Овсянников оставил перекрыть входы и выходы из станицы. Степан Анисимович с Албазовым проверили и усилили пикеты с секретами. Отдельный разъезд ушел к старой гати навстречу козловским. В передовой отряд вошли десяток Албазова и десяток кубанцев, среди них Рыжий.
Приготовительный разряд с Гордеевым остался в Лончаково: держать подходы со стороны Гнилого лога и следить за китайским поселком у Кубанской улицы. Только нашу пятерку, что ездила в Хабаровку, придали к основному отряду.
Меня Овсянников с Мельниковым определил в тыловое охранение. Наша пятерка должна была следить за тылом и дальними флангами.
Я успел сбегать домой, оседлал Беркута, проверил подпругу, взял запас патронов и вернулся на площадь. Овсянников сидел на своем коне, крестный на Абреке. Я взял берданку. «Ли-Метфорд» на морозе капризничал, а сейчас мне нужна была надежность.
Перед выездом Глеб Маркелович еще раз напомнил:
— На тонкий лед не лезем. Границу не переходим. Стрелять только в крайнем случае. Постараемся взять живьем, а там как Бог даст.
Свежий снег на Уссури почти замел след обоза. Местами он читался хорошо, потом пропадал на десятки саженей и снова проступал между торосами.
Примерно через час Албазов, шедший в авангарде, осадил коня рядом с Овсянниковым.
— След свежий. Обоз впереди.
Гнать быстрее было нельзя. Замерзшая Уссури вовсе не походила на гладкую дорогу. Лед местами громоздился торосами, между острыми гребнями лежали снежные надувы и пустоты. Лошади скользили и спотыкались. Переломать животным ноги было проще пареной репы.
Еще через час с лишним, уже возле Венюково, сквозь метель проступили темные пятна. Сначала просто тени. Потом я разглядел сани.
— Стой! — гаркнул Албазов.
Ответом стали выстрелы с китайского берега. Первые пули прошли над санями и защелкали по торосам. Лошади заметались. Конвойные закричали, пытаясь одновременно удержать обоз и понять, откуда стреляют.
Из белой круговерти на лед высыпали хунхузы. Человек сорок, не меньше. Они не перли толпой, а двигались короткими перебежками, прятались за торосами, охватывая обоз полукольцом.
Конвой растерялся лишь на миг, но быстро пришел в себя. Казаки спешивались и уводили лошадей к нашему берегу. Я передал повод Беркута одному из казаков, собиравших коней за снежным валом, и побежал к Мельникову.
Мы залегли за здоровым торосом и открыли огонь.
Нам тоже доставалось. То и дело осыпало ледяной крошкой от попавшей рядом пули. Хунхузы действовали слаженно, на обычных разбойников это было не похоже.
Они не ломились вперед и не сбивались кучей. Одна группа держала нас под огнем, другая уже тянула три подводы к маньчжурскому берегу. Противник знал реку, знал, где лед ровнее и где можно быстро пройти между торосами. Несколько человек с санями почти добрались до противоположной кромки.
Наши растянулись цепью. По льду двигались короткими бросками: один стрелял, второй перебегал. Люди скользили, падали на колени, ползли от одного ледяного гребня к другому.
Слева у кого-то пулей снесло папаху. Справа Минюхин вскинул берданку и выстрелил почти в упор. Хунхуз, тянувший за постромки обозную лошадь, дернулся и рухнул на лед. Второй тут же юркнул за снежный бугор.
— За кордон не идем! — надрывался Овсянников, перекрывая метель и пальбу. — На их берег не соваться!
Там нас могла ждать уже совсем другая сила.
На правом фланге мелькнул Рыжий. Он перебирался от глыбы к глыбе, после каждого выстрела меняя место и не давая противнику спокойно прикрывать увод саней. Рядом Ермоленко
