– Присядь.
Меррон подчинилась. Что бы док ни сказал, чего бы ни попросил, она сделает. Для него – все, что угодно.
– Я собираюсь сделать Летиции предложение. – Док не стал присаживаться. – И думаю, что она его примет. Скорее всего, мы поженимся в начале лета…
…а с Меррон что будет?
– Тебя никто не прогонит. Ты останешься моим племянником. Будешь жить здесь. Учиться. Со временем откроешь свою практику. Я думаю, что уже к осени смогу договориться о том, чтобы тебе выдали разрешение.
Он не то хотел сказать!
– Док! – Почему-то собственный голос прозвучал жалобно. И это ощущение, что ее снова бросают… почему Летиция? Она милая, конечно. И не такая уж старая. Она много говорит и пироги делает замечательные, но… почему она? – Вы ее любите?
Детский вопрос. Разве женятся по любви? Меррон знает точный ответ, пусть бы и старательно от него открещивалась.
– Не уверен, что это любовь, но мне с ней хорошо. – Док всегда был с ней честен.
– А со мной?
Если бы любовь, Меррон поняла бы, но… просто хорошо… если так, то какая разница?
Док вздохнул.
И смотрит так, как обычно смотрит на безнадежно больных. А Меррон здорова! И не сошла с ума, разве что немного и приступами. Она ведь ничем не хуже Летиции… Все женщины одинаковы, и нет смысла менять одну на другую.
– Девочка моя, тебя никто не собирается бросать.
Разве в этом дело? Наверное, в этом. Она не хочет снова остаться одна. Чтобы как в камере… или потом, когда людей много, а никого, кому бы Меррон не безразлична.
– Я тебя люблю, – сказала она.
Наверное. Потому что должна Меррон кого-то любить. Док лучше многих. И, наверное, вообще лучше всех. Только почему-то он не поверил.
– Не любишь. Тебе так хочется думать. Послушай, так случается. Ты лишилась семьи и попала в нехорошую историю. Едва не умерла. А я тебя вытащил. И ты мне благодарна, но это не любовь.
– А что тогда?
– Привязанность. Вполне естественная для двух людей, которые становятся близки друг другу. Я был с тобой во время болезни. Я учил тебя. Помогал и буду помогать всем, чем смогу. Но, Меррон, деточка, ничего другого я тебе не предложу. Кроме того, у тебя муж имеется.
Неужели? Не следовало о нем напоминать, потому что… просто не следовало.
– Дар – хороший мальчик. Только сильно искалеченный. И упрямый, как не знаю что. Он тебя найдет.
Для чего? Меррон ему не нужна. Она точно знает. Если разобраться, то она никому не нужна. И значит, совершенно свободна, вот только свободы больше не хочется.
Док женится на Летиции. У них будет своя семья. И наверное, даже дети. А значит, рано или поздно, но в этом доме не останется места для Меррон.
Она не имеет права мешать чужой семье.
И куда ей деваться?
– Не веришь, – как-то печально заметил док. – Встань, пожалуйста.
Меррон подчинилась.
А док взял и поцеловал ее. И это было… было не так! Неправильно! Настолько неправильно, что почти отвратительно. Если бы кто другой, Меррон… наверное, закричала бы. Ударила. Или губы вытерла. Что опять с ней произошло, док ведь… ей нравится. Она так думала. И думает. А тут вдруг.
– Видишь? – Кажется, он не был удивлен. – Поразмысли над этим, ладно?
Думать Меррон могла с трудом. Она ходила по комнате, а потом легла, но не на кровать – на пол. И, прижавшись к ковру, вслушивалась в себя. Больше не было чужого одиночества.
Только собственное.
Меррон села на пол, чтобы не видеть окно и море. Закрыла глаза.
Она справится.
Как-нибудь.
С Кривой башни было видно, как рассыпался город. Трещины ползли по нему, как по стеклу после удара камнем. И осколки еще держатся в раме, но достаточно было легкого прикосновения, чтобы вся масса рухнула стеклянным острозубым дождем.
Кайя ждал.
Ждать оказалось сложнее, чем он предполагал. Тянуло вмешаться, остановить разрушение, и бороться с этим желанием было почти столь же тяжело, как с тоской. С каждым днем все хуже.
Город злился и причинял боль.
Боль накапливалась. Разъедала изнутри. И Кайя не мог спать. Он ходил по комнате, натыкаясь на мебель, выбирался на крышу, где становилось немного легче, заставлял себя дышать, унимая алые сполохи.
Слишком много всего.
Не справится.
Должен.
Блок держится. Проседает – уже не в земле, но в кипящем болоте, ниже которого Кайя ощущает тонкую кору базальтовой породы, а под нею – живой огонь. Кора держит. Пламя рвется. И когда прорвется, блока не станет. Кайя тоже.
Страшно. Он не хочет терять себя.
Придется.
Если, конечно, не отступить… искушение велико. Разум требует согласиться на сделку. Так ведь лучше для всех? Кайя будет свободен – от Совета, от женщины, которая все еще его жена… она уйдет из города и в конце концов погибнет. Кормак уберется… Изольда вернется.
Мучительно не слышать ее.
Он зовет, зовет, но этот крик – в пустоту. И система отказывается разговаривать. Ллойд ограничил доступ. Зачем? Что он скрывает?
И страх сменяется ревностью. Она горькая. Судорожная. С лилейно-мертвым ароматом.
Дворец. Балы. Люди. Мужчины. Другие, которые рядом изо дня в день.
Рядом.
Ценная добыча. Или больше, чем добыча?
Если найдется кто-то, кто даст ей то, чего не сумел дать Кайя? Дом. Детей. Защиту.
Стабильность.
Ллойд не допустит… или нет? Он молчит. И опять, как раньше, никого рядом, кроме алого прибоя, который выламывает виски.
Изольда любит его, но… любовь – это так мало. Да и Кормак прав: еще немного, и Кайя сойдет с ума. Какой смысл любить сумасшедшего?
А сделка разом разрешит сомнения. Избавит от боли. Подарит шанс теперь, когда Кайя еще в состоянии им воспользоваться. Нельзя?
Почему?
Кормак заглядывает через день. Ждет.
Чувствует слабость. Ловит момент.
Он готов лично отправиться к Изольде, уладить дело к всеобщему удовлетворению, словно это так просто. Кормак уверен, что просто. Он не привык считаться с мнением женщин, полагая, что их задача – подчиняться. А главное достоинство – покорность.
Его пренебрежение – уже лекарство от сомнений.
Кайя поддерживает разговор. В присутствии Кормака странным образом становится легче. Ненависть – хорошая анестезия. И, глядя на лорда-канцлера, Кайя выискивает признаки страха. Запах его ощутим, тот, который мешается с дикими волнами разбуженного города. Но только запах.
В остальном Кормак по-прежнему невозмутим. Еще ему нравится рассказывать о том, что происходит внизу.
…войска народного ополчения были разбиты северянами.
Досадно.
Лорд-канцлер умалчивает о дезертирах и тех, кто попал в плен, озвучивая лишь число убитых. И как-то так говорит, что Кайя понимает: бойня была. Идея – это еще не оружие, особенно если идея чужая и земля, на которой приходится воевать, чужая. А война – первая.
