Сиг сполз с коняги и попытался обнять. Сержант указал на конюшню, затем на поленницу, которую следовало пополнить, и на дом.
– Ну да. Живой. Занудный. И я вижу, что неплохо устроился.
Пожалуй, Сержант был рад их видеть. Сига, занявшегося лошадьми. Така, одетого слишком легко для этакой зимы, но по-прежнему нечувствительного к холоду, впрочем, как к жаре и дождю. Ворчащую Лаашью, которая обернула пару пуховых платков поверх полушубка, но все равно замерзала и кляла зиму.
На кухне она прижалась всем телом к печи и долго вздыхала, выпуская из легких холод.
Обедом занялся Так.
То ли на запах еды, то ли уверившись, что опасности нет, но на кухню выглянула девочка. А за ней тенью, готовой скрыться при малейших признаках угрозы, и женщина.
– Здрасте, – сказал Сиг, ощерившись улыбкой.
– Добрый день. – Голос у женщины тихий, шелестящий. А взгляд все еще настороженный. Но постояла и ушла. Недалеко.
– Сержант, не говори, что опять женился…
Сержант покачал головой. И стало как-то тихо. Люди ждали объяснений, а он не мог ничего объяснить, зачем позвал их, потому что сам плохо понимал происходящее. Ему надо было уйти. А эти вдвоем не выживут.
Он коснулся глаз и указал на дом.
– Присмотреть? – Так всегда отличался сообразительностью. – За домом?
Сержант кивнул.
– И за ними тоже?
Снова кивнул.
– А ты?
А у него еще есть пара имен из списка… и одно безумное дело, которое требует наступления весны. Она же, словно решив позлить Сержанта, не торопилась. Ударили морозы, и тяжелые облака принесли снег. Сугробы поднимались изо дня в день и однажды закрыли окна, лишив дом света. Однако тут же зима опомнилась и пошла на убыль.
Но все равно медленно.
И чем дальше, тем хуже становилось. Его тянуло, но куда, Сержант не мог понять. Он выходил во двор, кружил по поместью, не обращая внимания ни на снег, ни на слякоть. Заканчивалось все обычно появлением Така, который говорил, что пора ужинать.
Накрывали в столовой. И женщина отдала Таку чудом уцелевший фарфор, белоснежные скатерти и салфетки, которые закрепляли в кольцах. Места хватало всем, но… Сержантово было не здесь.
А земля очищалась. То тут, то там появлялись черные проталины, потом пошли дожди, и остатки снега, грязного, слежавшегося, смыло. На проплешинах поднялась трава. И в принципе больше ничто не мешало Сержанту исполнить задуманное, кроме иррационального ощущения, что этот поступок разрушит остатки его жизни. Он пробирался к склепу. Стоял. Смотрел. Уходил.
И бродил по дому, громко хлопая дверями. Люди от него прятались, даже свои. Было немного обидно: Сержант никогда своих не трогал.
– На, – Сиг притащил грифельную доску и кусок мела, – объясни, чего маешься.
Самому бы понять. Ему надо было уйти. Но куда?
Сержант написал первое, что пришло в голову. Сигу не понравилось.
– Город? Ты ненормальный! Да тебя же ищут до сих пор.
Да. Наверное. Сержант как-то над этим не думал.
– Ладно тут. Но там твою рожу каждая вторая собака знает. Зачем?
Затем, что Сержант должен найти одного человека, который точно был в городе, когда все случилось. Но сначала другое. Писать мелом по доске было вполне удобно, тем более что доску Сиг выбрал небольшую и чехол для нее сделал. Заботливый. Приятно.
– Ты хочешь вскрыть захоронение?
И для чего озвучивать написанное?
– Сержант, послушай, – Сиг присел рядом, – тебе плохо, но… легче не станет. Столько времени прошло. Ты же понимаешь, что там увидишь?
Кости. Остатки кожи. Волос. Одежды. Тело должно было разложиться или мумифицироваться, в зависимости от условий.
– Ты и вправду этого хочешь?
Не хочет. Но ему нужно.
Двери склепа были запечатаны, и Так, вполголоса матерясь, вскрывал печати, вытаскивал железные штыри из гранита и сами двери тянул, тяжелые, на провисших старых петлях.
Женщина тоже пришла, но держалась в стороне.
Лаашья приглядывала и за ней, и за девочкой, с которой как-то очень быстро нашла общий язык. И в жестких волосах девочки уже блестели золотые чешуйки украшений.
Главное, чтобы до костей не дошло.
А нож за поясом… женщина должна уметь себя защитить: у мужчин не всегда получается.
Из двери пахнуло тленом, и Так пробормотал:
– Может… не стоит?
Факел отдал без возражений и следом полез. Пускай.
Здесь тела не прятали в ниши, но складывали в каменные ящики, прикрывая каждый неподъемной крышкой. И Сержант растерялся, потому что крышки были гладкими, лишенными имен.
– Здесь. – Женщина передвигалась бесшумно. Она оказалась за спиной Сержанта, и ему стоило большого труда не оттолкнуть ее, подошедшую слишком близко. – И здесь.
Два ближайших ящика.
Крышки оказались тяжелыми даже для Сержанта. Он не хотел разбивать их – это было бы совершенно неуважительно, – но, сдвинув с места первую, понял, что один не удержит.
Помогли.
И со второй тоже.
А тело в паутине савана веса будто и вовсе не имело. Сержант перенес его на ближайший закрытый саркофаг. Саван разворачивал осторожно.
Леди Элизабет.
О ней позаботились: волосы уложены, перевиты золотым шнуром, и платье нарядное… вот только иссохшая кожа натянулась, обнажая проломанную кость. Височная. И значит, смерть была легкой.
Сержант прикрыл лицо и бережно уложил леди в колыбель саркофага. Он надеялся, что она не рассердится на подобное вмешательство.
Второе тело было завернуто плотно, в несколько слоев ткани, которые ко всему слиплись. Так сунулся было помогать, но Сержант зашипел, и его оставили в покое.
Он узнал платье – то самое, красное и дурацкое, совершенно ей не подходящее. Ткань потемнела. И украшения, вряд ли собственные – Сержант не видел, чтобы Меррон что-то носила, – слились с нею. Сетка на волосах. Короткие. Черные, во всяком случае, когда-то. Красные туфельки.
Но что-то было не так. Он обошел тело. Наклонился, пытаясь понять по запаху, но не ощутил ничего, кроме обыкновенного, трупного.
Все равно не так…
К счастью, никто не решился сунуться под руку, когда Сержант запрыгнул на крышку саркофага. Стянув сапоги, он снял с тела туфли – потом вернет – и лег рядом.
– А я говорил, не надо было его сюда пускать, – тихо, но отчетливо произнес Сиг.
Макушка умершей была на уровне подбородка Сержанта.
Свадьба состоялась в середине лета. Все бы ничего, если бы не внезапно обнаружившаяся троюродная племянница Летиции, которую поручили заботам дорогого Мартэйнна. Племяннице было шестнадцать. Она громко смеялась, строила глазки и норовила прижаться пышной грудью, притом волнительно вздыхая. Меррон старалась быть вежливой.
