…войска народного ополчения были разбиты северянами.
Досадно.
Лорд-канцлер умалчивает о дезертирах и тех, кто попал в плен, озвучивая лишь число убитых. И как-то так говорит, что Кайя понимает: бойня была. Идея – это еще не оружие, особенно если идея чужая и земля, на которой приходится воевать, чужая. А война – первая.
Первая война, как первая женщина, не забывается.
Но о женщинах лучше не думать, потому что из всех осталась одна и желание увидеть ее способно пересилить здравый смысл.
Кормак на это надеется.
Он вменяет те смерти в вину Кайя. И Кайя согласен.
И с тем, что работорговцев следует ограничить.
С тем, что последние постановления Совета крайне неразумны и вызовут недовольство, тоже. Нельзя понижать цены на закупку зерна. Нельзя ограничивать мастеров, подмастерьев и учеников в праве на смену места жительства – запретом проблему не решить. Нельзя повышать налоги.
И принудительное рекрутирование – не самая лучшая идея.
– Ладно, я. – Во время сегодняшнего визита Кормак нервничал больше обычного, то и дело касался перстня, поворачивал то одной, то другой стороной, точно прятал лиловый неграненый камень. И выглядел лорд-канцлер плохо. Последний год тяжело сказался на его здоровье. Жаль будет, если он умрет от банального инсульта. – Меня тебе есть за что ненавидеть.
Он давно уже перешел на «ты», и Кайя не возражал. Если разобраться, то кровный враг – тоже близкий человек.
– Но люди в чем провинились?
Раньше он вспоминал о людях не так часто.
– Посмотри! – Кормак распахнул окно, впуская душный летний вечер. Шелохнулись листы книги, оставленной на подоконнике. Кайя категорически не мог вспомнить, о чем эта книга.
А за окном метался город. Разбуженный зверь, который меряет шагами клетку, хлещет себя по бокам злостью, распаляясь от каждого удара. Под лапами хрустят иглы человеческих эмоций, ранят.
– Там женщины. Дети. Старики. Те, кого ты клялся защищать.
– Если… – Кайя сложно формулировать собственные мысли. Война с блоком и собой истощила силы. – Если нападут извне, я исполню долг.
Алые пятна болезни расползлись по всему городу. Красиво даже. Но ему не с кем разделить эту красоту.
– Ты уничтожаешь не только себя.
– Вы уничтожаете не только себя.
Чего Кормак хочет? Раскаяния? Наверное, когда-нибудь Кайя сможет его испытывать вновь. И сожаление. И прочие ненужные теперь эмоции. Красный прибой нашептывал странные мысли, не те, которые должны быть у протектора.
– Не я дал им оружие. Не я сказал: идите и убивайте, потому что имеете право. Не я разрешил одним владеть другими. Я был настолько наивен, что пытался удержать их… вас.
– Ты еще можешь.
– Чего ради? Не говори, что беспокоишься о людях.
К запаху страха примешивалось еще кое-что… кажется, Дункан пришел не с пустыми руками.
– Ты не видишь их там… – Аромат цветущего жасмина на мгновение заглушил иные запахи. – Имущество – да. Людей – нет. Но зачем мне беспокоиться о твоем имуществе?
– Что ж… я действительно хотел с тобой договориться.
Кормак раздавил лиловый камень, и ткань мира затрещала. Раньше Кайя, возможно, не услышал бы перехода, но сейчас искажение пространства вызвало новый приступ боли.
Маг ступил в комнату.
Высокий. Истощенный до предела, впрочем, он уже давно существовал где-то за пределами человеческого разума. Не мертвый, но и не живой.
– Я рад, что ты пришел, – совершенно искренне сказал Кайя.
От мага исходил легкий запах гниения. И Кайя видел его – зеленоватая дымка, окутывавшая нелепое тело. На уровне груди дымка становилась плотной, вытягивалась жгутом, этакой пуповиной, которая уходила в разрыв.
Дымка расползлась по комнате, и кот, до этого момента спокойно дремавший на разобранной кровати, зашипел. Коснувшись сапог Кайя, дымка поползла вверх, обвила тонкими веточками голени, обернулась змеей вокруг колен, опутала кружевом поясницу, руки…
Ее прикосновение было неприятно, но Кайя потерпит.
– Пей. – На сухой ладони возникла чашка.
Кайя протянул руку, повинуясь желанию дымки и розовым ласковым глазам эмиссара. Чужая воля обволакивала туманом, подсказывая, что надо делать.
– Пей…
В чашке вода. И воля мага обещает, что один глоток – и Кайя избавится от сомнений, страданий и боли. Все снова станет хорошо. Кайя поднес чашку к губам.
И перевернул: рубашка грязная, пара лишних пятен беды не сделает.
– Ты что, и вправду рассчитывал, что на меня это подействует? – Кайя позволил чашке упасть. – Я не из младшей ветви.
– С-зря, – спокойно ответил маг.
Дымка попыталась вцепиться в тело. Кайя ощущал легкие уколы, кажется, чужая воля пыталась прорасти в нем. И сквозь гул прибоя проникал нежный шепот.
…колыбельная.
– То пойло, которым вы не-живых поите, на меня не подействует.
…закрыть глаза и поддаться. Поспать. Хотя бы немного. И сны будут чудесными… а явь – не хуже.
Эмиссар – не враг, он пришел помочь.
– С-сделка. – Шепот оплетает. И надо быть осторожным, чтобы не разорвать сеть чужой воли.
– И что ты можешь мне предложить?
– Женс-ш-чину. Твою. Вернуть. С-сюда. Сделать так, чтобы она была с-счастлива. Всегда. Она с-забудет быть несч-ш-частливой. Ни сомнений. Ни упреков. Ты рядом. Ей хорошо. Остальное не имеет с-значения. Только ты рядом.
Кормак молчит. Не уходит. Неужели надеется, что Кайя пойдет на эту сделку?
Превратить Изольду в… кого?
Тень? Существо, напрочь лишенное своей воли и права выбора? Живущее лишь радостью встречи с хозяином?
– Не т-сень. Книжники с-слабы. Т-сень живет мало. Она – долго. И с-счастливо.
Счастье без права выбора. Безоблачное. Гарантированное. У них наверняка найдется средство, чтобы и Кайя заглушил голос совести. В конце концов, разве не замечательный выход для обоих?
Вместе и навсегда.
Кайя, раскрыв ладонь, позволил дымке свернуться на ней клубком. От этого клубка вилась прочная нить к магу… достаточно прочная, чтобы выдержать первую волну. Она прокатилась, парализуя волю эмиссара и способность его двигаться.
Загудела, натягиваясь, нить-пуповина. И, опасаясь, что та оборвется, Кайя ударил.
Выбрал все, что было, густое, красное, скопившееся за эти полтора года. И когда город отозвался, то позволил волне пройти через себя, направляя по раскаленному канату. Маг кричал.
Он не горел – плавился, обжигая камни пола черной кислотой. И нить держала, сливала алый прибой вовне. Кайя ощущал на той ее стороне нечто вроде пузыря. Стенки его растягивались, распираемые волной, чуждой Хаоту силой. И не выдержали.
