Было решено организовать крупную провокацию. Г. Семенов продолжает: «Я считал, что у нас не было войск (кроме броневого дивизиона), и думал направить ожидаемую массовую демонстрацию во главе с дружинниками к Семеновскому полку, инсценируя восстание, рассчитывая, что семеновцы примкнут, двинутся к преображенцам и вместе с последними — к Таврическому дворцу, чтобы начать активные действия. Штаб мой план принял»[383].
Мирная демонстрация должна была сыграть роль запала, «инсценировать восстание», спровоцировать выступление солдат. Для этого она должна была стать действительно массовой. Эсеровские агитаторы активно работали на петроградских заводах. Фактически бок о бок с ними работали агитаторы большевиков, призывая рабочих отказаться от участия в демонстрации.
Ближе к созыву УС подготовка к выступлению приняла широкий размах и велась практически открыто. Планы защитников Учредительного собрания были — как минимум в общих чертах — известны советскому правительству. Еще 17 (30) декабря 1917 года под стражу был взят лидер правых эсеров Авксентьев с рядом своих сподвижников. В статье «Известий» указывалось, что он арестован не как член Учредительного Собрания, а за «организацию контрреволюционного заговора».
Обстановка в Петрограде накалялась. Эсеры, партия с богатым террористическим опытом, с одной стороны в достаточной мере взвинтили и антибольшевистски настроили своих боевиков, а с другой — начали терять над ними контроль. Стройная схема ряда террористических актов, демонстрации и восстания в день открытия Учредительного собрания рушилась на глазах.
1 (14) января было совершено покушение на В. И. Ленина. «Когда тов. Ленин только что отъехал с митинга от Михайловского манежа… он был обстрелян сзади каким-то контрреволюционным негодяем, — сообщала об этом «Правда». — Кузов автомобиля прострелен навылет и продырявлен в нескольких местах. Тов. Платен, ехавший вместе с ним, был легко ранен».
Личность стрелявшего и организаторов покушения сходу установить не удалось. Однако Б. Соколов, рассказывая об эсеровских планах покушения на Ленина, отмечал: «Нужна была санкция этого, по существу террористического акта, военной комиссией и Центральным Комитетом с-ров. Предполагалось изъять Ленина в первый день Рождества». Но «наше постановление было доложено Ц. К. Там оно вызвало резкую оппозицию». «Почти единогласно, как это было нам передано в военной комиссии, было решено Центральным Комитетом не допускать реализации плана, одобренного нами. Было решено предложить Онипко ликвидировать свою организацию. Правда, последнее решение осложнялось тем обстоятельством, что организация Онипко была в сущности беспартийной, но сам Онипко был эсер, входил во фракцию Учредительного Собрания и тем самым был подчинен партийной дисциплине».
«Конечно, — продолжает Соколов, — после этого изъятие большевистских лидеров стало невозможным. Но, поскольку мне известно, отголоском этого дела, этого плана было неудачное покушение на Ленина, имевшее место в последних числах декабря»[384].
Большевистская печать остро реагировала на покушение: «Они переходят к расстрелам вождей пролетариата, — писала «Правда». — Но пусть они помнят: за каждую голову наших они будут отвечать сотней голов своих. Пролетариат борется за освобождение всего человечества. И когда в этой отчаянной борьбе негодяи буржуазии пытаются казнить вождей пролетариата, пусть не пеняют, что пролетариат расправится с ними так, как они того заслужили. Если они будут пытаться истребить рабочих вождей, они будут беспощадно истреблены сами. Все рабочие, все солдаты, все сознательные крестьяне скажут тогда: да здравствует красный террор против наймитов буржуазии!» «Пусть помнят это банкиры и их прислужники! Пусть помнят, спекулянты! Пусть помнят заводчики! Пусть помнят мародеры! Пусть помнят все, кто бегает у них на помочах!»[385].
Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов выступил со специальным заявлением: «Петроградский совет Р и СД клеймит позором газеты правых эсеров, которые за последнее время горячо призывают к актам контрреволюционного террора против представителей советской власти». «Рабочая и крестьянская революция до сих пор не прибегала к методам террористической борьбы против представителей контрреволюции. Но мы заявляем всем врагам рабочей и социалистической революции: рабочие, солдаты и крестьяне сумеют охранить неприкосновенность своих товарищей и лучших борцов за социализм. За каждую жизнь нашего товарища господа буржуа и их прислужники — правые эсеры — ответят рабочему классу»[386].
8. Расстрел большевиками демонстрации
3 января Чрезвычайная комиссия по охране Петрограда выпустила постановление, которым запрещались митинги и демонстрации в районах, прилегающих к Таврическому дворцу. «…Всякая попытка проникновения… в район Таврического дворца и Смольного, начиная с 5 января, будет энергично остановлена военной силой», — говорилось в нем[387].
4 января «Правда» опубликовала постановление ВЦИК, в котором, явно указывая на уже вполне оформившуюся конфронтацию вокруг Учредительного собрания, говорилось: «Всякая попытка со стороны кого бы то ни было или какого бы то ни было учреждения присвоить себе те или иные функции государственной власти будет рассматриваема как контрреволюционное действие. Всякая такая попытка будет подавляться всеми имеющимися в распоряжении советской власти средствами вплоть до применения вооруженной силы»[388].
В этих обстоятельствах 5 января началась демонстрация в защиту Учредительного собрания. Началась хаотично, разные группы защитников УС по-разному понимали ее цели и допустимые в ходе шествия средства. Дело в том, что буквально накануне ЦК эсеров «передумал» и, не решаясь санкционировать вооруженное восстание, смешал все планы.
Настроения руководства эсеровской партии в течение нескольких месяцев до этого постоянно менялись. В ноябре лидеры CP стояли на «позиции «чистого парламентаризма». Они говорили: «Мы должны всеми мерами избегать авантюризма. Если большевики допустили преступление… свергнув Временное Правительство и самовольно захватив власть… это еще не значит, что и мы должны следовать их примеру»[389].
Один из лидеров эсеров В. Чернов, по воспоминаниям Б. Соколова, «был одним из самых ярых противников гражданской войны». «Именно он, — пишет Соколов, — возражал против вооруженной демонстрации по мотивам: «Нельзя проливать народную кровь. Народ сам рассудит»»[390].
«Между эсерами до 1917 года и эсерами конца 1917 года — целая пропасть», — в сердцах писал тогда глава военной организации. Он же, впрочем, добавлял: «Это касается лишь известной части партии, главным образом ее верхушки, главным образом группы, которая в 1917 году была у власти».
К февралю, под давлением низовых членов, ультрапацифистские настроения руководства партии удалось переломить. Но лишь в той степени, что лидеры самоустранились от принятия решений: «В конце декабря пленуму был доложен план военной комиссии и комитета защиты — выступить вооруженно против большевиков. К этому проекту большинство фракции, особенно ее руководящие персонажи, отнеслось недоверчиво и отрицательно… Позиция фракции осталась прежней: если хотят нас защищать — пусть защищают… И в отношении проекта вооруженного выступления установилась идентичная точка зрения: мы не возражаем против такого выступления, но непосредственного участия в нем принимать не будем»[391].
Однако третьего января, когда срок пришел, эсеровские лидеры как будто опомнились: «На заседании Воен<ой> К<омиссии> нам было сообщено о состоявшемся постановлении нашего Центрального Комитета. Этим постановлением категорически запрещалось вооруженное выступление, как несвоевременное и ненадежное деяние», — пишет Б. Соколов[392].
Ясно, что и предшествующий разброд и шатание не способствовали нормальной организации. Последовавший же буквально за два дня до выступления запрет породил полный разброд и шатание. «Это запрещение застало нас врасплох, — признается Соколов. — Сообщенное же в пленум военной комиссии, оно породило немало недоразумений и недовольство. Кажется, удалось в самую последнюю минуту предупредить о нашем перерешении комитет защиты…»[393]
