Не настолько, чтобы носить полушубки, но достаточно, чтобы всё-таки периодически ночью укутываться в плотные шерстяные, выделанные из оренбургских коз, легчайшие накидки. Лёгкие, но согревают и тело, и душу. Мягкие, насколько мягким и душевным может быть присутствие рядом любимой женщины. Дорого… да, но оно того стоит.
Вот же чёрт! Опять вспомнил о своей Лизе. Теперь придётся тратить немало усилий, чтобы временно выгнать её из своей головы. Нельзя идти в бой, когда в голове каша, разбавленная любовным сахаром.
Первым в стору Рущука ушёл Мирон. С ним было две сотни моих бойцов, причём большая часть из них — снайперы. При удачном планировании и управлении этот отряд мог бы и сам разгромить те две тысячи турецких войск, которые должны находиться в городе.
Я и вовсе не уверен, что эти турки в какой-то степени боевитые. Они и вооружены должны быть по остаточному принципу. Не верю я, что у турок так много передового вооружения, с которым нам пришлось столкнуться при взятии Силистрии, да и потом, когда мы с генерал-полковником Сельваном разгромили турецкий корпус по дороге на Варну.
Не могут французы и англичане настолько спонсировать турецкие войска, чтобы европейского оружия хватило на долгие месяцы войны, с учётом того, что изрядную часть вооружения мы уже перехватили.
Правда, тот фактор, что более деятельно включается в войну Австро-Венгерская империя, будет туркам в пользу, в том числе, и для дополнительного снабжения турецких войск. Они же у европейцев как мясо, которое будут гнать вперёд, чтобы чистенькие и цивилизованные могли уже нас добивать, а не воевать глаза в глаза. И для этого «мясу» нужно дать ружье и пушку.
Впрочем, я могу и ошибаться. Образ европейце, сложившийся у меня в будущем, сейчас скорее, вызывает сомнения, чем подтверждение. Всё же даже те французы, которые были в Силистрии, сражались отважно, и у нас всего лишь было до сотни пленных, причём, большая часть из них была ранеными и взяты в плен, порой, без сознания.
— Пошли! — буднично сказал я, обращаясь к одному молодому казачку, Елисею.
И мы, отставая от Мирона и Петро на полчаса, выдвинулись к Рущуку.
Елисей — сирота из потомственных донских казаков уже успел проявить себя и при взятии крепости, и после. Под командование всего лишь семнадцатилетнего парня я уже поставил полусотню. И понимаю, что ещё немного подучится, наберётся уверенности, и из Елисея вполне вырастет сотник, если не более высокий командир.
Так что я взял его временно на место Мирона, чтобы пристально приглядеться к парню и решить судьбу Елисея. Если бы он не был семнадцатилетним, а имел за душой хотя бы четверть века, то я бы даже не раздумывал, дал бы ему сотню. Всё-таки не сказать, что кадровая проблема в моём полку полностью решена. Но меня смущал юный возраст парня.
Да, я понимаю, что тот же самый Константин Рокоссовский, будущий маршал, в Гражданскую был семнадцатилетним, но уже важным командиром. Или Артём Голиков, который в семнадцать лет командовал целой дивизией. Но такого цейтнота всё-таки у меня в полку не было, поэтому нужно к кадровым вопросам подходить основательно.
— Бах-бах-бах! — раздавались выстрелы уже в городе.
Нечастые горожане, а в Рущуке проживало где-то пятнадцать тысяч человек, скоро начнут просыпаться. Улицы для прохода могут быть запруднены, что сильно усложнит задачу.
Я не лез вперёд, с тремя сотнями я выдвигался сразу за отрядами Воронцовской дивизии. Дело в том, что у меня появилась мысль: если на этом участке военных действий так и будет происходить тягонина, то после своего рейда по тылам противника мне нужно будет уйти в Одессу или в Крым, если там уже что-то происходит.
Да и боеприпасов хватает для того, чтобы дать два полноценных боя, не больше. Ещё есть немного в Силистрии на складе, а больше почему-то и не приходит. Письмо Затлеру я уже отослал. Может быть, это главный интендант каким-то образом не пропускает обозы к Дунаю.
— Бах-ба-бах! — уже во многих участках города шла перестрелка.
Я не особо волновался. Огневое преимущество мы имели. Револьверы в городских условиях — это действенный аргумент.
Я направлялся в сторону порта.
Глава 20
Пётр Николаевич Кузнецов, которого больше знают под именем Петро, прямиком к «главным» домам привел отряд, за который был ответственным в ходе операции в городе Рущук. Его отряд был разделен надвое, и больший числом, после непродолжительного боя за один из домов, отправился в порт, где стрельба все еще была слышна. Петро было уже понятно, что город взят и был этому несказанно рад, но и необычайно удивлен. Оказывается, как и говорил Командир, если действовать не шаблонно, дерзко, но не безрассудно, что можно добивать удивительных результатов. Рущук стал на время, может и не продолжительное, но русским.
Мало кто знал, что у заместителя командира Шабаринского полка, Петро, есть фамилия, он и сам это узнал только недавно, просто нужно как-то записать, кроме что по имени, вот и записали… Кузнецов. Хотя в тех местах, откуда Петро больше кузнецов называли ковалями.
И вот этот человек, который за последние пять лет приобрёл себе вполне благозвучное имя, а вместе с этим и немало материальных ценностей, включая существенные доли в сахарных заводах в Шабаринске. Он первым вошел в болгарский городок. Хотя, следовало бы назвать этот городок турецким, всё-таки он под контролем Османской империи.
Решительно, каким Петро всегда и был со своими подчиненными, он шагал по коридору достаточно просторного дома. Самого большого и, видимо, самого богатого, среди прочих в Рущуке. Это в присутствии барина, Командира Шабарин, Петро все равно терялся, так и не смог он выбить из себя крепостного. А вот с другими… Наверное, даже был излишне жестким, компенсируя свое неискоренимое раболепие. Такое отношение к командиру и другим, чужим офицерам, как был уверен Петро, и не позволяет ему стать действительным командующим полком.
Кузнецов ходил по всем комнатам первого этажа самого большого дома в городе и лично смотрел, что интересного там есть. Барин-Шабарин позволяет бойцам немного, но прикарманить добра. Так что Петро высматривал, что он возьмет лично для себя.
— Господин командир, там это… — десятник замялся, растерялся, когда подошел к командиру.
Пётр Кузнецов не сразу понял, почему обычно бодрый и решительный десятник сейчас мямлит, будто новобранец, воспринял заминку бойца неправильно. Петру Николаевичу нравилось, что уж греха таить, когда его называют «господин» и когда перед ним робеют. Для бывшего когда-то крестьянина, а после
