еще не успели остыть, а мы уже начали расходиться, стараясь не смотреть на мертвецов. Погребальный костер, как и всегда после сражений на аренах, будет небольшим. К нему никто не придет — слишком много смертей, слишком мало сил на скорбь. О мертвых либо хорошо, либо ничего. В нашем случае — ничего.
Я никого не осуждаю за это безразличие. Я и сам такой. Это защитная реакция психики, выработанная за месяцы кровавой бойни. Начни мы оплакивать каждого павшего — сойдем с ума от горя. Проще не привязываться, не запоминать имена, видеть в окружающих не людей, а временных попутчиков на пути к собственному выживанию. Иначе можно сломаться окончательно.
В первые недели я пытался запоминать имена убитых мною. Вел мысленный список, обещая себе, что если выживу — обязательно узнаю о том, какими они были. К концу первого месяца список стал слишком длинным. К концу второго — я перестал вести счет. Теперь лица мертвых сливались в одно расплывчатое пятно — безымянная масса тех, кому не повезло.
Ростовский медленно подошел к нам, даже не утерев кровь с рук. Она стекала с его пальцев тонкими ручейками, и капала на землю, смешиваясь с грязью. Он смотрел на свои руки с отстраненным интересом, словно они принадлежали кому-то другому. Потом поднял взгляд на меня, и в его глазах я увидел пустоту — ту же пустоту, которую видел в зеркале каждое утро.
— Идем в лес, — тихо сказал он, положив окровавленную ладонь на мое плечо. Влажный красный отпечаток остался на ткани как клеймо. — Совет командиров перед объединением. Ты должен присутствовать. Как пятирунник и хранитель Рунного камня.
Эмоции Свята накатили волной — обида, злость, чувство собственной неполноценности. Он сравнивал себя с нами — у меня пять рун и способность управлять Рунным камнем, у Ростовского четыре руны и статус командира. А у него? Три руны и никакого особого положения. Он почувствовал себя младшим братом, которого старшие не приняли в игру.
— Простым смертным вход заказан? — с показной иронией спросил Тверской, но горечь в его голосе была очевидной.
— Да, Тульский хочет собраться в узком составе, — Ростовский даже не взглянул на него, продолжая смотреть мне в глаза в ожидании ответа.
— Не очень-то и хотелось, — Свят изобразил кривую усмешку, пожал плечами и отвернулся.
Но через связь мы с Юрием чувствовали правду — хотелось ему очень. После месяцев совместных тренировок, после кровного братства, после всего, через что мы прошли вместе, его отстранение от важных решений било по самолюбию. Он чувствовал себя лишним, недостойным, второсортным.
Ростовский, видимо, тоже это почувствовал, потому что попытался сгладить ситуацию в своей обычной грубоватой манере.
— Вялтой пока займись, — поддел он Свята. — Глядишь, пока мы тут судьбы мира решаем, ты судьбу своего уда определишь. Мы тебе потом расскажем о скучной встрече дюжины потных парней, а ты нам — о том, сколько раз…
— Да пошел ты! — резко прервал его Свят.
Он развернулся и быстрым шагом двинулся к выходу из Крепости. Спина была напряжена, кулаки сжаты — каждый его решительный шаг кричал об обиде и разочаровании. Через связь я чувствовал бурю эмоций — гнев, боль, ощущение предательства. Мы стали для него новой семьей после потери Вележской, а теперь эта семья отталкивала его.
— Зачем ты так? — спросил я Ростовского, глядя вслед удаляющемуся другу.
— Чтобы наше расставание выглядело естественно, — пожал плечами Юрий, но я видел в его глазах сожаление. — Если все узнают о нашем союзе, нас будут воспринимать как единую угрозу. А так — просто командир с сильным бойцом идут на важную встречу. Ничего необычного.
Логика была железной, но от этого не становилось легче. Свят страдал, и мы чувствовали его боль как свою собственную — тупую, ноющую, разъедающую изнутри.
— Ты даже в душ не сходишь? — спросил я, покосившись на кровавый след, который его ладонь оставила на моем плече. — Явишься на совет весь в крови?
— Потом, — отмахнулся Ростовский. — В душ не пойдет никто. Каждый продемонстрирует друг, что только что убил человека и готов убить снова. Психологическое давление, Олег. На таких встречах важна каждая деталь, создающая нужный образ. Идем, нас ждут.
Мы двинулись к лесу неспешным шагом. Ночь была темной — луна скрывалась за плотными тучами, и только редкие звезды пробивались сквозь разрывы в облачном покрове. Деревья вокруг тропы стояли как молчаливые часовые, их голые ветви покачивались на ветру, создавая тихий шелест, похожий на шепот.
Лес казался живым. Не в метафорическом смысле — в самом прямом. Я чувствовал взгляды невидимых наблюдателей, слышал шорохи, приглушенные рыки и топот. Твари низких рангов следили за нами из укрытий, но не нападали — чувствовали нашу силу и не рисковали. Мы с ними поменялись местами и стали опасными хищниками.
На поляну мы пришли последними — сознательно. Силу на перемещение мы не тратили, потому что не знали, чем эта встреча может закончиться. В худшем случае — дракой за лидерство, где каждая крупица рунной энергии будет на счету.
Остальные уже ждали, и встретили нас недовольными возгласами. Одиннадцать командиров расположились полукругом на поваленных стволах и камнях. Ростовский оказался прав: как и он, никто не потрудился смыть кровь после боя. В неровном свете нескольких факелов, воткнутых в землю, их лица казались оранжево-красными масками из кошмарного сна.
Ростовский демонстративно медленно подошел к свободному месту и уселся на корточки слева от всех, показывая, что не претендует на центральную позицию. Я остановился на шаг позади него — достаточно близко, чтобы показать принадлежность к седьмой команде, но достаточно далеко, чтобы не казаться его тенью. С этой позиции я мог видеть всех присутствующих.
Ярослав Тульский холодно кивнул нам и вышел в центр поляны. При свете факелов его худощавая фигура отбрасывала длинную тень, которая колебалась и извивалась, словно живое существо. На его запястье ярко мерцали пять рун — явная демонстрация силы для всех сомневающихся.
Зрелище было преисполнено мрачного символизма: тринадцать окровавленных парней, еще не отошедших от выигранных сражений, собрались в лесу как участники древнего ритуала. Наверное, в незапамятные времена Единый также собирал апостольных князей после одержанных побед. Они были такими же молодыми, такими же жестокими, и так же готовыми на все ради власти.
— Собрал вас, чтобы обсудить предстоящее объединение команд, — начал Тульский без предисловий. — У меня есть предложения, которые помогут
