в прах при первом же серьезном испытании. Мы спорим о том, кто будет капитаном тонущего корабля, не замечая, что корабль уже наполовину под водой.
Их слова были просто сотрясением воздуха, и ничего больше. Звуковые волны, которые через секунду растворятся в ночной тишине, не оставив следа. Они могут договориться о чем угодно, принять любые решения, выбрать любого лидера — и все это не будет иметь никакого значения, когда во время второго этапа начнется настоящая бойня.
Только жизнь расставит все по своим местам. Не наши жалкие договоренности, не рукопожатия и клятвы, не иерархия силы. Жизнь или смерть — вот единственный судья, чье мнение имеет значение. Кто выживет, тот и будет прав. Кто умрет — того забудут через день.
Я хотел жить. Не выживать, цепляясь за власть и статус, не существовать в ожидании следующего боя, а жить — здесь и сейчас. Чувствовать ветер на лице, видеть звезды над головой, ощущать биение собственного сердца. Может, в объятиях Лады, может, в одиночестве — не важно. Важно было только это мгновение, этот вдох, этот удар сердца. Потому что следующего могло не быть.
Пусть они играют в свои игры. Пусть делят шкуру неубитого медведя. Пусть строят планы на будущее, которого может не наступить. А я буду жить. Каждую секунду, каждое мгновение, пока смерть не придет за мной. И когда она придет — а она придет, рано или поздно — я встречу ее с улыбкой человека, который прожил свою жизнь, а не просуществовал в ожидании чего-то большего.
— Беру самоотвод! — громко заявил я, чтобы слышали все. — Мне не нужна власть над командой. Не для этого я здесь.
Я выдержал паузу, наслаждаясь недоумением на лицах командиров.
— Заприте меня в подвале с Рунным камнем и кормите три раза в день — и дело с концом! Я буду поддерживать защиту Крепости, а вы разбирайтесь между собой, кто тут главный. Мне все равно, кто будет командовать, пока этот кто-то не мешает мне делать мою работу.
Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Никто не ожидал, что я так легко откажусь от власти. В конце концов, разве не за этим мы все пришли на Игры? За силой, за властью, за возможностью диктовать свою волю другим?
Вновь раздались смешки и перешептывания. Мое заявление разрядило напряженную атмосферу. Тульский наградил меня разочарованным взглядом — видимо, он готовился к эпической схватке за умы и сердца командиров, к долгим дебатам и политическим играм. А я принес ему власть на блюдечке с голубой каемочкой, даже не потребовав ничего взамен.
— Благодарю за доверие, — сухо произнес Ярослав, но в его голосе слышалось недоумение.
Он искренне не понимал. Для него власть была самоцелью, смыслом существования. Отказаться от нее добровольно — это было за гранью его понимания. Как можно не хотеть того, за что другие готовы убивать?
— Командир отвечает за всех, принимает решения, от которых зависят чужие жизни. А я предпочитаю отвечать только за себя. И потом… — я изобразил загадочную улыбку, — у меня есть дела поважнее, чем возня с командирскими обязанностями.
— Какие дела? — подозрительно спросила Млада.
Ее зеленые глаза сузились. Она была из тех, кто не верил в бескорыстие. Каждый поступок должен иметь скрытый мотив, каждый жест — тайный смысл. И мой отказ от борьбы казался ей подозрительным. Может, я играю в долгую игру? Может, планирую захватить власть позже, когда все расслабятся? Она даже не подозревала, насколько близка к истине.
— Личные, — отрезал я. — Очень личные. И очень важные. Настолько, что я не могу их пропустить даже ради такого исторического момента, как выборы верховного вождя нашего славного племени.
Тульский довольно улыбнулся и подмигнул мне.
— За сим разрешите откланяться, — сказал я и сделал шутовской полупоклон, приложив руку к сердцу в преувеличенно галантном жесте. — У меня назначена встреча, и я никак не могу ее пропустить! Заставлять даму ждать — верх неприличия!
Жест вышел театральным, даже слишком. Но именно это и требовалось — превратить мой уход в шутку, в нечто несерьезное. Пусть думают, что я просто влюбленный идиот, который ставит свидание выше политики. Это безопаснее, чем если бы они знали правду.
— Отлюби ее как следует! — бросила мне вслед Млада и рассмеялась в голос — грубым, раскатистым смехом человека, не привыкшего стесняться. — А если откажет — приходи ко мне! Сегодня я совершенно свободна, и после почти трех месяцев воздержания готова на многое!
Я развернулся и зашагал прочь, оставляя командиров решать судьбы мира. Через связь чувствовал эмоции Ростовского — безмолвный укор и разочарование затопили его сознание. Он рассчитывал на мою поддержку в борьбе за власть, планировал использовать мою способность управлять Рунным камнем как козырь. А я бросил его, предпочтя призрачный шанс на примирение с Ладой политическим играм.
Но больше всего в его эмоциях читалось непонимание. Он знал о моих чувствах к Ладе, знал, что она отвергла меня. Зачем я шел к той, которая смотрела на меня с отвращением? Зачем искал встречи с той, для кого я стал чудовищем?
Я и сам не знал ответа. Может, надеялся на чудо. Может, просто хотел еще раз увидеть ее, даже если она снова оттолкнет меня. Может, мне нужно было окончательно убедиться, что между нами все кончено. Или я на самом деле был идиотом, неспособным отпустить прошлое.
Я бежал к Ладе, и думал о том, что любовь — даже отвергнутая, даже безответная — была живее сиюминутных амбиций. Потому что биение сердца любимой девушки в страстных объятиях стоило больше, чем корона короля мертвецов.
Глава 17
Проблемы кровного братства
Лада ждала меня на небольшой поляне, где густые кроны деревьев расступались, открывая вид на звездное небо. Она сидела на том же поваленном стволе, что и вчера, и позавчера. При звуке моих шагов она подняла голову, и на зацелованных мной губах расцвела та особая улыбка, которую она дарила только мне.
Я сделал шаг вперед и взял ее за руки.
— Лада…
— Не говори ничего, — прошептала она, поднимаясь на цыпочки. — Просто поцелуй!
Наши губы встретились, и мир вокруг перестал существовать. Поцелуй был отчаянным, голодным, полным всей той боли и страсти, что накопилась за недели разлуки. Ее пальцы зарылись в мои волосы, притягивая ближе, а я обнял ее крепко, словно боялся, что
