ни хуже всего остального вместе взятого: наставник Аристон не только не прогнал их, как рабов из кузницы, но даже наоборот — помог поставить сносную командную работу. Теперь от специального окрика они били заклинаниями, пока не переставали дрожать руки и только потом думали, что и зачем они делают.
Отличный результат, как для жалких двух дней. Но Грация все равно чувствовала себя измотанной и словно бы наказанной ни за что. Ничего удивительного, что четверг полностью прошел мимо нее. Она механически передвигала ногами на тренировке, отрабатывала проклятое самим Аресом взаимодействие с командой (по инициативе того же Аристона) и забрасывала в себя пищу, как дрова в домашний очаг. Только ее честолюбие, жажда приключений и, что уж греха таить, наживы, не давала ей опустить руки и просто плюнуть на эту каторгу. Наверное, она бы так и сделала, если бы не ее подруги.
Дриада одним своим видом придавала людям вокруг толику своего неуемного энтузиазма, жажды действия и предвкушения он грядущего похода. Арна держалась так спокойно и взвешено, словно под ее кожей находился сплав из благословенной бронзы, запутанных механизмов и неутомимых шестеренок, а не слабая плоть такой же ученицы, как сама Грация и нежно девичье сердце, заставляющее ее плакать от тоски по дому.
И если Доркас Дриопа придавала им сил своим неутомимым видом и искрящим задором, то Авлида показывала чудеса упрямства. Девушка шла до конца, падала в обморок от перенапряжения, заучивала правила наизусть, практиковалась в странных науках дриады и искусстве выживания изгнанников-Дионидов часами, пока не чувствовала, что овладела ими достаточно, чтобы перейти к следующему. Сама же Елена выглядела настолько счастливой от оказанного ей доверия, от дружеской поддержки, от самого факта, что у нее есть настоящие друзья и тайное сестринство, что на одной этой эмоции порхала там, где остальные от нагрузок вываливали язык на плечо.
Они закончили подготовку только под вечер, перед самым ужином. По крайней мере, Грации хотелось верить, что их подготовка закончена. Снадобья куплены, маршрут проложен, план согласован, тренировки проведены и отработаны. Насколько хорошо — покажет только их практика.
Они ввалились на ужин одной усталой, потной гурьбой, не удосужились даже принять душ и специально отсели на самый край стола их курса, чтобы не отвечать на вопросы заинтригованных однокурсников. Грация боялась, что наставники как-нибудь узнают, догадаются об их грядущем мероприятии, но те неожиданно уселись за один стол вкруговую и больше интересовались собственными беседами.
Сквозь приятную негу расслабленных мышц, она слышала краем уха бархатный баритон Медея:
— Ха! Тогда я ставлю на Никту против… И на Мимозу против… Да, целых три желания! Ничего-ничего, мои замечательные коллеги и друзья, я определенно ни о чем не пожалею. Ах, это не самоуверенность, это просчитанный риск… Мои лептосомы точно не нарушат самыми пер— …
А потом на него зашикали и она так и не услышала продолжение.
О чем они говорили, Грация не поняла. В любой другой день ее любопытство заставило бы выяснить детали, но сейчас уплывающее сознание интересовал только отдых. Они с девчатами условились пойти туда в час Полного Безмолвия, он же три часа ночи. Время, когда наступает пик господства Ночной Богини, когда фантасии, стихиали хтонических энергий и всевозможная нечисть чествуют своих Владык или скорбят по ушедшей жизни — они перестают скитаться по коридорам, угрозы затихают, расползаются, чтобы через четверть-, полчаса или час вновь нести ужас и боль живым обитателям.
«ἐργαστήριον ἔνερθε»
«Мастерская, что внизу», — Грация зябко передернула плечами, глядя на простецкую деревянную табличку над входом.
Это будничное, обыденное название казалось угрюмой насмешкой над тем, какие ужасы на самом деле скрываются внутри проклятой мастерской.
Они вывалились из подъемника одним путанным, щемящим сердце клубком. Грации хотелось кричать от радости, хотелось встать на колени и вознести молитву всем Богам и Богиням разом. Но пришлось твердо сжимать в объятиях плаксивый комочек, в который превратилась ее заклятая подруга.
Авлида разрыдалась сразу, как только упала обратно узорчатая ширма и скрыла за собой отвратительное чудовище в отражении зеркала. Она глотала слезы, зажимала их рукой, но они все равно сочились сквозь маленькие пальчики, стекали вниз по запястью, мочили рукав ученического хитона. Пришлось подать ей платок, а затем подать другой дриаде, что расплакалась от чистого облегчения, Елене, Арне…
Они рыдали все вместе добрых десять минут, прежде чем нервное напряжение окончательно отпустило каждую и подруги нашли в себе силы двигаться дальше — из крохотной арки после подъемника во владения безумного артефактора Паламида.
Пять учениц зашли через простую, растрескавшуюся от времени дверь молча, с расправленными плечами, с глазами, полными запоздалой решимости… и восторгом внутри.
Они справились. Они УЖЕ прошли дальше, чем прошлые поколения.
Никто не спрашивал, что случилось в подъемнике. Авлида догадалась о правилах позже, кивнула Грации со смущенной признательностью, с тем лучистым облегчением от спасения жизни, которое перекрывает даже стыд от раненой гордости. Она не сказала остальным.
Нельзя просто предупредить их не смотреть в зеркало. Иначе они точно посмотрят. Лучше всего такие вещи понимать на практике, лично, звериным чутьем, опытом или холодным рассудком. Грация не хотела, чтобы на обратном пути они прошли через то же, что и она сама. Пускай ее одежда и тело полностью очистились от миазмов гниющей плоти, она до сих пор видела перед глазами ту невыразимую мерзость, что представлял собой Привратник.
Она решила рассказать им позже, когда все будут в безопасности. Но в глубине души знала, что не станет ранить этим подруг. Отражение той же решимости Грация видела в глазах Авлиды Ифигении.
И вот, они зашли внутрь.
Доркас не удержалась от удивленного посвиста. К счастью, эффект «снадобья…» все еще действовал, так что беспечную дриаду могли услышать только они. Впрочем, остальные тоже издали тихие возгласы.
Длинное, несуразное помещение выглядело огромным, давящим, монументальным. Высокие своды со следами креплений, остатками шкафов, полок, каких-то механизмов, приделанных прямо к балкам. Никаких следов лепнины, украшательств, стоек для факелов, обязательного в таких местах алтаря Богу-Изобретателю Гефесту.
Помещение казалось всего лишь складом, да, монструозным, избыточным, но складом… если бы не многочисленные следы проводимых здесь экспериментов и общий размах. Перед пораженными ученицами высились настоящие горы выше человеческого роста из фрагментов уничтоженных, сожженных, растоптанных вещей. Там лежит в груде обломков кроваво-красный осколок копья из эбена, крови Богов. Там чернеет деревом Аида обугленный, но все еще целый саркофаг. Там тускло блестит в свете уже знакомых странных ламп из стекла и металла телесма огненного железа, посреди оплавленных обломков грудной
