Нарайсин и Семен поднялись на ноги – одновременно и очень медленно. Шагая почти в ногу, молча двинулись вниз.
При их приближении неандерталец зашевелился, перевернулся на бок, встал на четвереньки, а потом, опираясь на древко пальмы, выпрямился во весь рост. Его вид был ужасен – бедро повреждено ударом зубастой палицы, с груди свисает клок кровоточащего мяса, половина лица отсутствует – кажется, даже видна кость.
– Нет, – сказал Нарайсин, – битва не решила нашего спора. Этот нелюдь, наверное, скоро умрет. Значит, погибли все. Это то же самое, как если бы все остались живы. Значит…
Он обиженно замолчал, потому что понял – его не слушают. Или, может быть, догадался, что мир вокруг изменился так сильно, что его слова стали пустым звуком.
Семен смотрел на изуродованного неандертальца:
– Спасибо, Лхойким, спасибо…
Потом он опустился на колени, коснулся дрожащими пальцами волос, лба, щек…
– Веточка… Зачем ты… Веточка… Ну, что ты…
Бледные до синевы губы шевельнулись, и Семен почти приник к ним ухом, чтобы расслышать шепот:
– …Не увидишь старой. Буду ждать там… Молодая и красивая… как раньше… Только ты не спеши… Пожалуйста, не спеши… Ты… очень… нужен… здесь. Очень. Больно… Отпусти меня… Больно… Отпусти…
– Да, Веточка, да… – бормотал Семен, пытаясь ухватить непослушными пальцами рукоять ножа на поясе. Я все сделаю – все, что смогу. И приду…
Клинок вошел почти без сопротивления – в то место, где родинка, которую он так любил целовать.
Тело вздрогнуло.
И застыло.
Навсегда.
Семен повернулся и глянул в лицо Нарайсина. Глава укитсов отшатнулся.
Вождь и старейшины смотрели со склона на поле битвы, смотрели, как к ним приближается Семхон. Они мало видели битв со стороны – в основном в них участвовали. Проломленных черепов, вспоротых животов они не боялись – так умирают воины. Смерть в бою – достойное завершение жизни, так о чем же жалеть, чего пугаться? И тем не менее сейчас они испытывали почти ужас. Но не от вида мертвых. От вида живого…
Семхон Длинная Лапа брел вверх по склону. Ноги его путались в траве, колени норовили согнуться не вовремя и куда-то вбок. Он не опирался на древко пальмы как на посох, не нес оружие в руке или положив на плечо. Он волочил его по земле, словно забыл, что это такое и зачем оно нужно.
«Как может человек быть так долго привязан к одной женщине?! Не знаю как, но Семхон может. Он уже терял ее когда-то, и душа его не рассталась с телом. Наверное, он тогда считал, что сначала должен заставить жить и бороться остатки племени. Он сделал это и уплыл вниз по реке. Никто не сомневается, что он побывал в мире мертвых и забрал оттуда свою женщину. Что же теперь?! – Вождь принял решение и стиснул зубы. – Если на сей раз душа Семхона не выдержала и все-таки покинула живое тело, я не оставлю его в беде. Никто не должен видеть его в таком состоянии. Только бы сил хватило…»
Семен подошел и остановился – ссутулившись и тяжело дыша, словно влез на высокую гору. Взгляд, которым он обвел главных людей лоуринов, подтверждал все худшие опасения – он был бездонен и пуст. Что-то хотел сказать Медведь, но так и не сказал, как-то неловко пошевелился Кижуч, словно привлекая к себе внимание. Ничего этого Семен не заметил. Кажется, он вообще не понимал, где находится и кто перед ним. Он просто пошел вперед, и вождь посторонился, давая ему дорогу. Куда? Зачем?..
Семен нагнулся и выдернул из земли колышек, к которому была привязана уздечка его спокойного немолодого коняги. Неловко взгромоздился в седло, повернул животное и шлепнул древком пальмы по крупу:
– Пай-пай!
Он сразу заставил его бежать рысью – не управляя, не указывая направления – просто бежать. Ни чувств, ни мыслей, только колеблющаяся желтоватая степь вокруг. Потом он понял, что конь очень устал под своей ношей. Семен остановился, слез на землю и пошел дальше пешком.
Он шел, шел, шел… Поднимался и спускался, переходил ручьи и речки не ища брода. Один раз он попал в болото, увяз почти по колено, но не повернул назад, а упрямо продолжал зачем-то лезть вперед. И болото кончилось, грунт снова стал твердым. В трясине он потерял один мокасин, но не заметил этого. Как-то раз Семен оглянулся и обнаружил, что конь идет за ним. Он подозвал его, влез в седло и снова заставил бежать рысью.
Вряд ли это продолжалось долго. Семен почувствовал, что животное вот-вот упадет, и вновь спешился. Он шел до тех пор, пока не запнулся о чью-то нору и не упал. Оказалось, что лежать не хуже и не лучше, чем идти, и он не стал подниматься, только лег поудобней.
Нет, на самом-то деле он не лежал на холодном ветру под необъятным пасмурным небом. На самом деле он сидел теплой летней ночью у воды и выщелкивал ногтем на переднем зубе тему «Воздушной кукурузы». А перед ним на песке в такт извивалась, перебирала ногами обнаженная тонкая светловолосая девочка. Она танцевала второй раз в жизни, но у нее хорошо получалось.
Эта девочка считала себя уродкой и клятвенно обещала своему долгожданному мужчине растолстеть – при первой же возможности. Он запретил ей это – сказал, что извращенец и любит худеньких. Потом – после беременности и родов – оказалось, что петелька-эталон не налезает на ее попу – какое горе! Он посмеялся тогда, отделался шуткой – сказал, что в мире будущего желающие похудеть женщины садятся на диету или начинают бегать трусцой. Несколько дней спустя Семен увидел ее бегущей по тренировочной тропе – в самостоятельно изобретенном и изготовленном лифчике. Спорта, физических упражнений «просто так» в этом мире еще не придумали – Сухая Ветка с подружками стали женщинами-воительницами. Виноват ли Семен? Этим вопросом можно не задаваться: во всем, что происходит с ним и вокруг него, он виновен.
Нет, нельзя сказать, что он вспоминал былое – нельзя! Он просто вернулся в него и переживал заново – день за днем, день за днем…
Глава 9
ПРЕДАТЕЛЬСТВО
Рыжий неторопливо поднялся на холм, повернулся головой к ветру и стал принюхиваться. Таким образом он как бы осматривался, ведь его глаза «не брали» далеких объектов. Ветер принес много интересного: далеко на северо-западе за мелкой текучей водой паслись две семейные группы – это «свои», те, кто когда-то входил в состав его стада. Кажется, «свои» были и на севере, но их было почти не «видно», потому что ветер приносил лишь отголосок запаха.
Сейчас мамонт был сыт и мог позволить себе стоять долго. Он и стоял, пока ветер не стих, а потом начал тихо дуть с другой стороны. Рыжий «всмотрелся» и туда – там тоже были «свои», но очень далеко. Рыжий не успел понять, кто это и сколько их, потому что «увидел» страшное. К обонянию подключились какие-то другие органы чувств – те, которые заставляют ощущать чужую боль.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
