– сухой кол, вырванный из ограды фермы Пруст. Ворота выдержали удар, хотя одна створка немного покосилась. Осаждающие отбежали для второго удара.
— Очень невежливо, Пруст, — упрекнул бородач, вытряхивая на крыльцо пепел из трубки.
Патрульные семьи Пруст не видели, что за воротами их ожидает частокол – своего рода продолжение ограды. Я сомневался, что неприсоединившееся вообще пользовались этими воротами. Зато в их дворе стало людно. Двое подняли вертикально странную конструкцию из бревен, до этого лежавшую на земле. Зажглись еще с дюжину факелов, и я увидел вторую конструкцию, уже возвышающуюся с другой стороны дома.
От нового удара створка ворот накренилась, хотя еще держалась на одной петле. Фасад дома был усыпан поджигающими стрелами, однако пламя не разгоралось, словно стены дома были сырыми.
— Подарочек тебе, Пруст! – крикнул бородач.
А затем последовало что-то невообразимое. Деревянная конструкция распрямилась – горизонтальная жердь ударила по перекладине, и в небо взвился огромный пылающий клубок, словно кто-то поджог и бросил за забор моток шерсти величиной с Младшего. Он летел, роняя искры, и прочертив дугу над головами патрульных, ударился в самый центр фермы Пруст. Это было невероятное зрелище – словно огромный костер упал с неба и увеличился в разы, охватив сухую траву и посевы.
Второй огненный шар уже летел в небе, но он ударился в старое дерево, крона которого мгновенно запылала, став гигантским факелом, осветившим всю округу.
Выстрел. За ним еще один, а значит ружей два! Один из осаждавших упал на бревно, второй катался рядом, держась за ногу.
— Арбалеты! – кричал командир патрульных, но его голос сорвался на визг.
Словно приняв команду, защитники неприсоединившейся фермы вскинули арбалеты и ночной воздух пронзили острые стрелы. Они вонзались в ограду и деревья, не давая патрульным встать с земли, а потом на землю упали несколько ящиков. Они пролетели со свистом, видимо выпущенные странными конструкциями за домом и с шумом разбились о колья ограды.
— В дом, — скомандовал бородач, и я понял почему. Кто ни разу не жил вблизи пасеки, тот не знает этого страшного гула разозленного молодого роя. Раздались дикие вопли. Сквозь прореху в ограде отступали патрульные Пруст, а над их головами, разбрасывая огонь, пролетели еще два шара. Один упал на землю и покатился, оставляя огненный след, второй ударился о стену амбара.
Минутой позже из открытых ворот вырвались в ночь псы и бросились за отступающей армией Прустов.
Пораженный зрелищем, я застыл у окна, глядя, как полыхает ферма, а ее обитатели безуспешно борются с огнем. На дороге валялись брошенные арбалеты и факелы. Вдалеке догорала крона дерева, и ферма Пруст погружалась в темноту. От такого неожиданного удара они оправятся не скоро.
Я злорадствовал, нисколько не жалея людей семейства Пруст, изжаленных злобным роем, израненных пулями и стрелами, обожженных огнем и покусанных сторожевой стаей собак. Я считал это хорошей расплатой за свой отнятый дом, но недостаточной. Пруст должны заплатить за все больше, гораздо больше. И Остины, и все остальные…
К утру все успокоилось. Вернулись псы, были установлены на место створки ворот. А потом я осторожно выбрался из дома. То, что я искал, было неподалеку, но мне потребовалось немало усилий, чтобы подцепить и подтащить его к зарослям. И, наконец, новенький арбалет был у меня.
Братья с неприсоединившейся фермы собрали все оружие, а этот не заметили. Он лежал в траве недалеко от моего укрытия и выдавал себя только блеском гладкого приклада. Почти такой же, как и тот, из которого однажды меня учил стрелять Жюль, но немного меньше. Он стоил почти пятьсот марок и служил немногочисленным хозяевам всю жизнь. А этот был у меня, быстро сменивший хозяина и не успевший привыкнуть к его рукам. Я вбежал с ним в дом и спрятался в глубине подвала. Боялся, что его будут искать и придут сюда. Но никто не пришел. Так незаметно прошел еще один день.
В того дня дни мои в доме Кларков пошли немного веселее. Почти ежедневно я тренировался в стрельбе из своего нового арбалета, поражая самодельные мишени внутри дома. Однажды случайно разбил окно и на целых полдня залег в подвал, опасаясь, что звук привлек внимание соседей. Так я потерял одну стрелу, не рискнув идти искать ее к ограде Неприсоединившихся. Оставшиеся день за днем дырявили стены дома Кларков, которые я уже ненавидел.
В доме Кларков очень тоскливо. Я грустил по родным, хотя и понимал, что скорее всего ничего особенно плохого с ними не произошло, и даже немного по Ру.
Ру пропал в той суматохе на площади, оставив мне только свой блокнот, в который я первую неделю даже не удосужился заглянуть. Уже потом, используя свет, который сочился из грязных окошек по вечерам, я перелистывал страницы с заметками Ру, а после дополнял их своими собственными. Меня удивляло, насколько бесшабашный Ру дотошно и грамотно анализировал все то, с чем мы столкнулись за последние несколько месяцев. Опираясь на записи, найденные мной в доме Кларков, я смог восстановить более-менее целостную картину происходящего.
Одна запись в тетради заставила меня почувствовать тревогу и страх, снова, хотя я уже почти привык к этому жуткому дому:
«История, о которой не следует рассказывать Марку. Есть две причины, почему я не люблю сени в нашем доме и только одна – продолжать ходить через них, а не через окно комнаты Эриха, сейчас пустой. Первая – пам очень темно. Кто-то из наших славных предков поскупился на стекла и не сделал в сенях ни одного окна. Длинный коридор между кухней и входной дверью – одно сплошное черное пятно, заставленное шкафами и прочей рухлядью, усеянное полками и вешалками, на которых висит слишком много старой одежды. Человек, с нашим домом не знакомые, сломает там обе ноги в два счета. Я до сих пор удивляюсь, что мои кости все еще целы.
Вторая – там страшно. Света в сенях нет, но там полно теней. Откуда они берутся без света, я не знаю, но вижу их постоянно. Если прийти с лампой, их становится больше, а оттого – еще страшнее. Каждое пальто на крючке легко спутать с человеком, выше меня вдвое. И все бы ничего, но мне кажется, то иногда они меняют свое положение и висят каждый раз в разных местах. Еще там есть старый портрет неизвестного предка, и я ненавижу его. В свете ламы от хмурит брови, а в темноте хищно улыбается и его глаза всегда следят за
