мной. Я бы давно перевернул его пыльным лицом к стене, но боюсь к нему прикасаться.
Причина, по которой я хожу в коридор – на верхней полке за мешком с луковой шелухой и банкой масла я храню кисет с глясами.
Недавно появилась еще одна причина ненавидеть сени и подумать о новом тайнике для кисета. Я собирался на вечерний дружеский стрит и забежал за глясами, но как ни шарил в темноте, не мог их отыскать. И тогда я зажег свечу. Обычно в такие моменты я замираю от страха или шарахаюсь в сторону от внезапности – старые куртки и пальто становятся фигурами, а портрет таращит глаза. Но в этот раз я заметил боковым зрением нечто новое, то, на что не осмеливался взглянуть прямо. Там сидел человек в углу за шкафом, прикрывшись полой старого халата, но я все равно его видел. Он затаился и не дышал, хотя смотрел прямо на меня большими белесыми глазами. А по его лицу бежали судороги мелкими волнами. Он становился похож то на меня, то на Младшего, то на маму. Я изо всех сил я старался не замечать его и не закричать тоже. Нащупав кисет, провалившийся за коробку с табаком, я сунул его в карман и медленно передвигая ноги пошел к выходу, пытаясь не сорваться на бег.
Больше в сенях я не появлялся. Мама заставляет теперь мыть подоконник в комнате Эриха и ругается. Эта история только для журнала тайн. Когда Марк вернется из похода со взрослыми в рощу, попробую рассказать ему. Но наверняка высмеет и не поверит».
Я поверил бы, Ру! Сейчас я был готов поверить во что угодно. Слишком много странного я узнал и увидел в последние дни.
Несомненным было то, что тот мир, в котором мы живем, существовал в таком виде не всегда. После страшной катастрофы он — небольшой кусок диаметром в тридцать километров был вырван из более крупного мира и выброшен сюда, в неизвестность с одной звездой и одним солнцем. Немногим позже появились неизвестные и опасные существа — пустоликие, загнавшие оставшихся людей в границы Ферм, заключившие с нами мир на условиях неизменности установленных границ. А еще была борьба за будущее, которую основатели видели в изменении системы счета, алфавита, упрощении образования. Это лишило бы будущие поколения возможности разгадать неизвестную пока тайну, и которой так противился глава семьи Кларк. Возможно, за это семья Кларков была истреблена, земли поделены между соседями, а само напоминание о них стерто из истории Ферм. Но истории Катастрофы, пустоликих, фермы Кларков и мертвого человека на острове (Ру упомянул в записях и о нем) были как-то связаны. И ключом, возможно, был непонятный рисунок, найденный в пустой школе в бумагах учителя Гримма. Ру упоминал о нем лишь то, что он является какой-то схемой, более масштабной, чем неизвестный механизм или устройство. Он считал, что кто-то намеренно пытается оставить Конфедерацию без защиты, провоцирует нападения диких животных, ссорит Совет с мануфактурщиками. Уничтожив Фермы, можно уничтожить всех людей. Ведь даже хваленые мануфактуры не продержатся без наших поставок и месяца.
Конечно, многое в заметках Ру было нелепым. Например, он считал мертвеца на острове виновным в Катастрофе, а пустоликих — пропавшими членами первой экспедиции нулевого года, которых изменили неизвестные ужасы за краем мира. Но в целом я очень гордился другом Ру за огромную проделанную работу в нашем маленьком обществе МИЛН, которое я всегда воспринимал только как затянувшуюся игру-затею.
Я обыскал весь дом, но больше не нашел дневников бывшего владельца. Возможно, они были уничтожены, а может и попросту не существовали.
Несколько дней было тихо. Несколько раз мне казалось, что я слышу шорох за дверью, но это были крысы, одни из немногих оставшихся у меня домашних зверей. Мыши ушли еще тогда, когда я присвоил себе запасы продовольствия, за многие годы, изрядно поубавленные этими зверьками. Так что, можно сказать, что мне достались объедки. Я сидел в комнате, совершенно ничего не делая. Бежать на реку было опасно, а идти в соседний сад попросту не было сил. Пытался читать, но буквы начинали плясать перед глазами, и сразу хотелось спать.
Я все время держал арбалет рядом с собой, гладил его приклад и чувствовал себя в безопасности, хотя у меня не было ни одной стрелы.
А потом мне становилось страшно, казалось, что темнота вокруг сворачивается скользкими комками и начинает прыгать по углам, от их пляски рябило в глазах, а в голове стоял постоянный гул. И тогда я вскочил, скинув одеяло и выбежал из комнаты. Мне повезло – был день. Пара часов на солнце и глоток воды легко привели бы меня в чувства, и я потянул дверную ручку на себя, но она не поддавалась. Меня охватила паника, я решил, что кто-то ночью замуровал меня в доме, правда окна оставались не заколоченными, и это успокоило меня. Дверь не поддавалась не из-за гвоздей, просто за многие дни без еды и в темноте я сильно ослаб. Я вцепился в дверную ручку и стал изо всех сил тянуть ее, упираясь ногами в порог и наблюдая темные пятна в глазах, как вдруг дверь поддалась и со скрипом открылась. Я, щурясь, смотрел на солнечный день и на того, чья тень падала на меня из дверного проема. В дверях, глядя на меня огромными глазами, стоял мой бывший учитель Гримм.
***
Я плохо помню, что было сразу после того, как учитель Гримм нашел меня. Возможно, я даже потерял сознание от голода и слабости. Но очнулся я в кресле, закутанный в плед. Господин Гримм сидел возле меня, точнее, стоял на коленях, склонившись над своей раскрытой сумкой. Он что-то искал среди своих бумаг и коробочек с неизвестным содержимым. Я осторожно поджал ноги, почти полностью оказавшись в пледе – наружу торчала только моя очень косматая голова.
— Господи, как же хорошо, что я вовремя тебя нашел, — сказал Гримм, наконец выудив из сумки увесистый сверток. — Как же ты жил всё это время один, мальчик? Господи, господи…
Гримм продолжал повторять незнакомое слово, а я думал о том, что даже рад видеть бывшего учителя, я очень сильно устал от одиночества. Учитель Гримм протянул мне раскрытый сверток. Там лежали два бутерброда, один с ветчиной, а другой с соленой рыбой. Я схватил их и впился зубами, как мне показалось, сразу в оба. Гримм виновато улыбнулся.
— Я уже не надеялся найти
