тяжело. – Мы решили, что, устранив источник перемен, останемся такими, какими были всегда. Но перемены – это не всегда угроза. Взрасти Акселя в любви, кто знает, что могло ждать мир тогда? Кто знает, изменилось ли видение Сомнар? Но, поддавшись собственному страху, никто не дал шанса на другой исход.
– Но ты спас его…
– Как я мог спасти его? Аксель стал тем, кем стал, потому что его отвергли. Те, кто должен был любить. Я чувств не ведаю, я лишь защитил его.
Я чувствовала, как в груди разворачивается тугая спираль боли. Ведь в этих словах звучала та же участь, что ожидала и моего ребёнка.
– Твоё дитя не виновато в том, что в нём видят угрозу.
– Я… смогу как-то защитить её? – Слова оцарапали пересохшее горло.
– Вряд ли Смерть способна защитить Жизнь. Но, наверняка, найдутся те, кто спасёт твоё дитя…
❧✧☙
Беседа с Громором оказалась полезной, но длилась недолго. В какой-то момент он просто вышел из трапезной, не сказав больше ни слова. Настаивать на общении я не стала, убедив себя только в одном: причинить вред своей дочери я не позволю никому.
После порции еды я ощутила острое желание вновь оказаться в кровати. Из-за округлившегося живота ходить казалось непривычным, поэтому я, не торопясь, направилась обратно в комнату, из которой вышла недавно.
По моим подсчётам, шёл примерно шестой месяц беременности. Казалось бы, всё самое неприятное осталось позади: тошнота, слабость, странные перепады настроения. Но стоило вернуться в реальный мир, как тело, словно вспомнив обо всех забытых недугах, начало предъявлять свои права.
Теперь каждый вдох казался глубже, живот тяжело отзывался на любое неловкое движение. Пальцы то ныли, то отекали, ноги странно подрагивали, а лёгкая одышка появлялась даже после нескольких шагов.
Но хуже всего было странное чувство, словно кто-то внутри постоянно менял положение, растягивая изнутри, испытывая мои пределы. Ребёнок рос, требовал больше пространства, и с каждым днём я ощущала это острее.
Я старалась гнать прочь мысли о том, что единственное общение с моей дочерью, которое осталось мне в этом мире, – это тихие, еле уловимые знаки той жизни, что зародилась внутри меня.
Когда я жила в Рейнграде, среди вольного народа, мне приходилось принимать роды. В то время я не думала о том, что у меня когда-то будут дети. Всё это казалось таким далёким, таким нереальным… Но каждый раз, вглядываясь в лица матерей, на груди которых лежал рождённый младенец, я улыбалась.
Я не знала, что с каждым ударом крошечного сердца внутри меня будет рождаться не только любовь, но и страх.
Так начались мои дни в обители бога Ремёсел. Аксель сказал, что отбудет на несколько дней, но его не было гораздо дольше. Время расплывалось между стенами пещеры: день сменялся ночью, и всё сильнее в груди крепла пустота.
Удивительно, но помимо естественного волнения за своё положение, внутри зарождалось что-то ещё… отчаянное, почти безумное желание ощутить его рядом.
Я знала, что это неправильно. Знала, что это болезненно. Он – причина моих смертей. Он – моя погибель в каждой из возможных жизней.
Я твердила это каждую ночь, сжимая пальцами одеяло, пытаясь удержать ускользающую твёрдость разума. Но сердце, его сердце, бьющееся внутри меня, было неподвластно приказам. Оно жило своей жизнью. Оно ждало. И я вместе с ним.
Дни текли в тишине и в редких разговорах с хозяином пещеры. Я изучала мастерскую Громора, бродила по извилистым каменным коридорам, стараясь заполнить время. Но ничто не могло изменить раздирающую пустоту внутри.
Я скучала по Катерине, волновалась за неё, но узнать, всё ли с ней в порядке, не могла. Я вообще ничего не могла, превратившись в тень, ожидающую своей участи.
В один из таких дней, когда одиночество особенно сильно впилось когтями в грудь, я вышла на высокий каменный уступ, нависающий над долиной.
Закатное небо растекалось над горизонтом, теряясь в далёком мареве. Я стояла, вглядываясь вдаль, в бессмысленную пустоту, в бесконечный мир, который словно забыл обо мне.
И так отчаянно хотелось поверить, что обо мне правда забыли… Боги не появлялись, никто не изъявил желания прикончить меня. И это одновременно вызывало облегчение и заставляло напрягаться сильнее. Я развернулась и собиралась побрести обратно в комнату, где могла бы забыться во сне, приближающем очередной бессмысленный день.
Жёлтые глаза, сверкающие в полумраке, уже смотрели на меня. Он стоял чуть в стороне, опершись плечом о выступающий камень, с лёгкой небрежностью, будто был здесь всё это время, неотрывно наблюдая. Моё дыхание сбилось, сердце дрогнуло в груди.
Неожиданность его присутствия пронзила меня до глубины. Всё вокруг сжалось в одну-единственную точку – в пересечение наших взглядов.
На Акселе были те самые тёмные кожаные доспехи, что я запомнила: они плотно облегали мускулистое тело, подчёркивая каждый изгиб широких плеч, мощных рук, крепкого торса. Красноватый свет падал на кожу, создавая блики, заставляя его выглядеть почти нереальным, воплощением силы и опасности.
Он выглядел так, каким я видела его в самых отчаянных снах: чужим, неприступным и… пугающе красивым.
– Давно ты вернулся? – прочистив охрипшее горло, спросила я, шагнув чуть ближе.
Я заметила, что Аксель не всегда готов отвечать на вопросы, будто осмысливая что-то в своей голове. Он лениво оторвался и преодолел пространство, разделяющее нас. Тёплые руки не дрогнули, когда он притянул, насколько это было возможно из-за большого живота, и уткнулся лицом в мои волосы.
Как и в прошлый раз, когда мы были вместе – воздух вокруг накалился до предела, обжигая лёгкие. Прикосновения, о которых я мечтала, были для меня губительны. Хотелось разрыдаться от отчаяния, но слёзы скапливались где-то глубоко, так и не пролившись.
Я почти смирилась с тем, что не смогу дотронуться до родной дочери, когда она родится. Осталось смириться с тем, что и Акселя совсем скоро я не смогу касаться. Мне не суждено дотрагиваться до тех, кого люблю…
Неожиданная мысль, громким эхом, пронеслась в голове. Округлив глаза, я испуганно уставилась в лицо бога Войны, не веря, что это осознание вообще появилось в голове.
После всего того, что мне пришлось пройти, после отчаянной попытки сбежать от него, после ненависти, которая, казалось, неспособна возродить внутри ничего, после стольких смертей… я всё равно думаю о любви.
Почему именно сейчас, когда уже ничего не исправить? Почему…
– Что случилось? – тихо спросил он, поднимая мой подбородок, заставляя взглянуть в обжигающие глаза.
Я мотнула головой и поспешила поскорее уйти в комнату.
– Стой, Фьори, – окликнул голос за спиной, заставляя обернуться. – Я приехал не один…
