ей о прошлом Акселя, о том, что его мать – Судьба, отказалась от ребёнка, бросив его.
– Всё… – прошептала она с болью, взглянув в его глаза, но не выдержав отвернулась. В них было слишком многое. То, что она боялась понять. Боль, скрытая за силой. Отчаяние, закованное в сталь.
– Я вырос здесь, – голос Акселя звучал глухо, будто он говорил не ей, а той тьме, что с детства дышала ему в затылок. – В этом самом месте. Среди камня, железа и звона молота. Громор не был отцом. Он был… чем-то вроде наставника. Он учил меня держать меч раньше, чем я научился писать. Я ел, спал и дышал среди оружия, которое должен был когда-то пустить в дело.
Он замолчал, и Фьори почти почувствовала, как в его груди закипает что-то слишком давнее, слишком тяжёлое.
– Я знал, кто мои родители. Первородный Хаос и Судьба… – продолжил он, не смотря на неё. – Громор не врал, он просто ничего не объяснял. Почему я не с ними. Почему я… не нужен. Объяснение пришло само собой, когда я увидел Эйтру. Она говорила с Громором, думаю, она знала, что я всё слышу. Она благодарила его за то, что он не дал меня убить, потому что у неё бы не хватило смелости сделать это… В тот день она сказала, что ненавидит себя за то, что позволила этому случиться. Что позволила мне появиться на свет.
Аксель положил пальцы на подбородок девушки, заставляя её взглянуть в его пылающие огнём глаза, и продолжил:
– Ненависть к ней вспыхнула сразу и росла сильнее с каждым днём. Я жил с мыслью, что, чего бы мне это ни стоило, я хочу услышать это ещё раз. Услышать, что она жалеет о моём появлении. Мне представилась такая возможность совсем недавно. Вот только Эйтра сказала совсем другое. Она… она любила меня… Я был желанным, но остальные боги были против…
Фьори сжала кулаки, ощущая, как его боль отзывается в ней. Она тоже родит ребёнка, которого никогда не сможет коснуться. Её дочь тоже будет задавать вопросы и, возможно, ненавидеть её за то, что она оставила её…
– Ксантр рассказывал мне, что Эйтра испугалась и… хотела избавиться от тебя…
От этого имени бог Войны стиснул зубы, и недобрый огонёк в глазах вспыхнул с новой силой.
– Что он ещё тебе рассказал? – предчувствие подсказывало, что неспроста Знание поделился этой историей с его кьярной.
Вот только понять мотивы можно будет лишь при личной встрече, которую придётся организовать в ближайшее время. Потому что присутствие этого скользкого червяка уже начинало изрядно раздражать.
Аксель не заметил, как сжал подбородок чуть сильнее, отчего Фьори распахнула глаза и попыталась отстраниться.
– Прости, – искренне извинился он, понимая, что теперь нужно контролировать свой гнев рядом с ней. – Ивэлин рассказала всем правду. О том, что Эйтра и Хаос любили друг друга и хотели, чтобы я появился на свет. Но Сомнар увидела видение, в котором я разрушу этот мир, и боги посчитали, что лучше от меня избавиться. Так я оказался у Громора…
– Погоди! Ты сказал – Ивэлин?
– Новая богиня Любви и Ненависти…
Фьори с силой надавила на виски, всем видом показывая, что от услышанного у неё разболелась голова. Она ожидала, что ответы на вопросы расставят всё по полочкам, но вместо этого запутывалась ещё сильнее. Получается, Ксантр намеренно соврал ей про детство Акселя, выдав всё так, будто Судьба ненавидела своего ребёнка. Наверняка он не хотел, чтобы она услышала правду – ту, в которой боги просто испугались видения Сомнара и захотели убить ребёнка.
А теперь ещё выясняется, что принцесса Рейнграда – Ивэлин, стала богиней.
– Где она?! Как это произошло? Амария ведь… умерла, – она намеренно запнулась, не желая напоминать им двоим, что Война убил её.
– Во дворце Килиан. Я велел ей ждать там, пока вызволял тебя.
Нет. Легче точно не становилось. Обречённо спрятав лицо в ладонях, Фьори заплакала. От бессилия, от понимания, что время так скоротечно, и, возможно, она никогда не узнает причин всего происходящего.
– Посмотри на меня, – мягко велел Аксель, убирая её руки от лица. – Я не научился любить. Мне не показали, как. Мне дали силу, дали ярость, дали месть. Я… всегда чувствовал себя ненужным. Рождённый богом, я оставался мальчишкой, которого забыли где-то на краю. И знаешь, что хуже всего?
Она помотала головой, боясь, и желая одновременно услышать ответ.
– Я привык к этой пустоте. Привык быть один. Пока не появилась ты.
Фьори будто оступилась в собственных мыслях. Её губы дрогнули, но слова так и не сорвались с них. Всё, что она хранила в себе: страх, гнев, горечь и решимость – споткнулось о его голос.
Та стена, которую она воздвигала между собой и этим миром, между собой и ним – сначала из упрямства, потом из боли, а позже из желания сохранить хоть каплю свободы, – треснула. Не от удара. От правды. Той, что слишком долго не позволяла ей чувствовать.
– Всё так сложно… – вздохнув, ответила она. – В храме Смерти я мечтала просто умереть. Это было бы спасением… В этом новом мире, с богами, с их интригами… я ничего не понимаю. Мне всё ещё кажется, что ты снова убьёшь меня, что достанешь клинок и перережешь мне горло или…
Его губы коснулись её, затыкая рот. Это не был поцелуй, рождённый страстью. Не был жаждой или злостью. Это был крик немой, беззвучный, пронизывающий до боли. Его язык прорвался внутрь, требуя, проверяя, доказывая. Не было слов, но каждое прикосновение говорило громче, чем любое обещание.
Он жадно вбирал её дыхание, будто без него не мог существовать. Руки сомкнулись на талии, осторожно, боясь причинить вред растущему созданию внутри.
– Я не сделаю этого. Больше никогда, – шепнул он, отрываясь от её лица. И впервые в его голосе не было стали.
Только обещание.
❧✧☙
Закинув ноги на балку кровати, Ивэлин подкидывала крупные виноградины, стараясь поймать их ртом. Устав от развлечения, которое, вместо того чтобы развеселить, раздражало, она повернула голову в сторону двери.
Удивительно, но от мысли позвать какого-нибудь солдата она отказалась. Плотские утехи быстро наскучили богине. Она ожидала, что приятное чувство продлится подольше, но этого не произошло. Ивэлин даже не запоминала лиц мужчин, приходящих в её покои.
Всё-таки быть богиней утомительно… Никто из смертных не способен утолить чувство голода, растущее внутри. Как назло, в голову забрались мысли о раздражающем Ксантре, которого как никогда хотелось забыть. Вот только сколько бы мужчин ни прошло
