Люди боятся осени — ее затяжных дождей, промозглых туманов, ранних сумерек. А весна, напротив, вселяет бодрость, воспламеняет надежду. Но последние годы я все с большей тревогой ожидала апрельской капели: стало почти закономерностью, что с приходом тепла и зелени Вольф Григорьевич ложился в больницу. Вот и ранней весной 1972 года вновь назрела необходимость отправляться на ежегодное обследование и лечение в клинику Вишневского. К этому времени рядом со старым зданием выстроили высокое, вполне современное и комфортабельное к нему приложение. Так что на сей раз Мессингу легко выделили отдельную палату, и когда я впервые навестила его по случаю этого грустного новоселья, он, стараясь не огорчать меня, сказал, что чувствует себя не больным на обследовании и лечении, а отдыхающим в санатории. Увы, я хорошо понимала, какой ценой платил он за эту внешнюю жизнерадостность. Хронические боли в ногах все больше сгибали его в пояснице, а костлявые, безвольно повисшие руки и взлохмаченная голова дополняли тягостный облик Мессинга. Но душевной немощи он не проявлял, по-прежнему трогательно всему радовался, как дитя. В этом не было старческого впадания в детство: таким я встретила его двадцать лет назад.
В первый свой приход к нему я не смогла достаточно уделить ему времени, так как спешила в свой институт, чтобы оттуда выехать на служебной машине на станцию по переливанию крови и получить спасительную плазму для больных. А спустя два дня я смогла выкроить пару часов, чему Вольф Григорьевич несказанно обрадовался. Я застала его во дворе клиники, в халате восточного покроя, а не в больничном, — маленькая привилегия для знатных пациентов.
На дворе стоял май, уже по-летнему припекало солнце, и мы присели на скамейку у старого клена посудачить о том, о сем. Я принесла Вольфу Григорьевичу гостинцы, которые не могли появиться в меню больничной столовой: первые «ласточки» ягодно-овощного ассортимента, привезенные кавказскими торговцами на московские рынки — кулек крупной клубники и свежие помидоры. С клубникой Мессинг расправился тут же, а помидоры оставил к обеду.
А потом он предложил совершить «экскурсию» по внутренним закоулкам и по палисаднику двора клиники.
— Здесь я погружаюсь в раздумья о быстротечности нашей жизни, — сказал Вольф Григорьевич, подводя меня к памятнику Александру Васильевичу Вишневскому — отцу Александра Александровича, основоположнику и первому директору института.
— Да и что возле него придет в голову — возле этого мудреца со... скальпелем в голове! — добавил он с иронией.
Памятник сделан из серого гранита. Вишневский изображен сидящим в кресле в полном медицинском облачении, и на мудреца он действительно похож: поза напоминает «Мыслителя» Родена.
Направляемся к двухэтажному особняку старого корпуса, и я догадываюсь, зачем Мессинг меня тащит к его стеклянным зарешеченным окнам. На прутке, в клетке у открытой форточки восседал черно-серый Сереженька. Мессинг любил с ним беседовать, пока тот не припомнит какого-нибудь перла из сленга сапожников и матросов. Говорили, что с Сережей случился настоящий конфуз, когда в клинику нагрянула делегация зарубежных медиков. Чем-то недовольный или кем-то обиженный скворец разразился такой отборной бранью, что два гостя, сносно владевшие русским, были просто шокированы. В наказание охальника Сережу выдворили в виварий, подальше от людей.
Вольф Григорьевич «поговорил» с ним по душам, но Сережа был не в духе. Он явно считал оскорблением, что его из уютной клетки переселили к каким-то кроликам и крысам. И он на прощание ловко плюнул в Мессинга.
— Да, это что-то новое в его репертуаре, — пробурчал Вольф Григорьевич, вытирая платком свой восточный халат.
Вскоре А.Вишневский распорядился снять с птицы наказание, и скворец был водворен на прежнее место — в кабинет хозяина. Мессинг предлагал Вишневскому три тысячи за бойкого Сережу, но тот сам был очень привязан к птице и отказался продать ее.
Кроме невзгод с расстроенным здоровьем, Мессинга тяготили и другие житейские неурядицы и, прежде всего, квартирный вопрос. Он все еще делил однокомнатную свою квартиру с домработницей, жившей с ним после смерти Ираиды Михайловны. А просить, вымаливать у государства сносное жилье было не в характере Мессинга.
На помощь пришла служащая Министерства культуры, благоволившая Вольфу Григорьевичу, и устроила так, что ему разрешили купить двухкомнатную квартиру на улице Герцена, в доме, выстроенном для работников министерства.
— А как вы насчет чертовой дюжины? — спросила я Мессинга, потому что новоселье ему предстояло отмечать на тринадцатом этаже.
— А что, чертовщина — мое хобби! Я с чертями запанибрата и пью на брудершафт! — отшучивался он.
А между тем, в самой жизни Мессинга веселого оставалось все меньше. Следующей весной повторилось прежнее: снова больничная палата, в которой он теперь проводил большую часть времени, а прогулки сократились. Потому на сей раз он прихватил книг больше обычного, прежде всего те, что недосуг ему было прочесть раньше.
— Знали б дарители, что я еще их не раскрывал, — говорил мне Вольф Григорьевич, показывая два солидных фолианта с автографами авторов.
«Дневник хирурга» Вишневского имел такую надпись: «Вольфу Григорьевичу Мессингу на добрую память от автора — А.Вишневский, 27 марта 1969 года». Вишневский, как известно, внес огромный вклад в организацию действенных мер против вспышек эпидемий на фронте и осуществлял налаживание своевременных хирургических операций в военно-полевых условиях, и потому труд его был выпущен с предисловием крупного военачальника — маршала Г.Жукова.
Вторая книга — «Мысли и сердце» Николая Амосова, известнейшего хирурга, талантливого публициста и очеркиста, имела более трогательные дарственные слова: «Вольфу Григорьевичу Мессингу в знак удивления и восхищения чудом — Амосов, 25 декабря 1965 года».
Отдельные главы из этих книг раньше ему прочитывала вслух Ираида Михайловна, а у самого Мессинга по занятости все не доходили до них руки. И вот теперь он решил восполнить пробел. Да в его положении они были как нельзя более кстати: добрые и мудрые книги о силе духа и бренности тела.
Он всегда не только гордился друзьями живущими, но и свято хранил память об ушедших. И тогда почему-то сказал, показывая те книги:
— Вот видишь, на отсутствие друзей не могу пожаловаться... Навещают и дома, и здесь. А вот умирать я буду в полном одиночестве...
К концу лета 1974 года кризисные симптомы вроде бы миновали, Мессинг явно пошел на поправку, но с предписанием полного покоя. А сама я замоталась в вихре повседневных забот. В начале октября я уехала к морю, в Гагры — снять курортной беззаботностью усталость.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
