– Я знаю, что у вас с Розой была традиция начинать картины друг друга. Именно поэтому вы не в состоянии теперь приступить к новой картине?
Рейчел глубоко вздохнула. На экране его реакция будет выглядеть великолепно, но не пожалеет ли она сама о том, что делает?
25
Гарри Уордлоу сидел за письменным столом, неестественно выпрямившись, словно демонстрируя своей позой испытываемую неловкость и хотя бы отчасти заглаживая собственную вину за случившееся. Виноват был, конечно, не только он. Однако и назвать свое поведение во всей этой истории абсолютно безупречным он тоже не мог. Беспорядок, царивший на заваленном бумагами столе, свидетельствовал о крайней степени возмущения его владельца. Впрочем, пока Чарльзу об этом ничего не было известно.
– Она настырна, как дьявол, – сказал Уордлоу. – Но если тебя это хоть немного утешит, то ты ей здорово выдал. Ну, когда ты…
– Послушай, Гарри, – оборвал его Чарльз ледяным тоном. – Меня использовали. Меня раздели, обследовали, разложили, выставили на всеобщее обозрение и препарировали. Обманом и хитростью из меня вытянули самое сокровенное. И продемонстрировали на потеху толпе к ее вящему удовольствию. Зеваки хрустели кукурузой, потягивая пивко из банок, и развлекались, глядя на какого-то сентиментального чудака: «Надо же, художник-страдалец. Ну-ка, ну-ка, посмотреть, что ли, для разнообразия, какие там у этих «богатеньких» душевные терзания. Вот с жиру-то бесятся». Это ведь точь-в-точь Опра, только гораздо жестче и безжалостней. В жизни не испытывал ничего унизительнее.
– Но ведь это как раз и есть характерная черта интервью Рейчел, – мягко пояснил Гарри.
Чарльз горько рассмеялся.
– Понимаю. Потому-то я и отказался от участия в передаче, когда мне позвонила ее помощница. Но когда я познакомился с нею самой, она оказалась… она была совершенно другой. Человечной, искренней. Она понравилась мне. В ней было настоящее сердечное тепло, и я подумал, действительно подумал, что и я ей понравился. Вот в чем вся беда! Я оказался слишком доверчивым и легковерным.
Он отвернулся от Гарри, не желая показывать другу свою душевную боль. Молчание длилось недолго. Чарльзу надо было выговориться.
– Гарри, я только начал приходить в себя. Вновь начинал жить. Мне казалось, что Рейчел все понимает. Неужели возможно притворяться до такой степени? Они что там, все лицедеи? И каждый из них самый что ни на есть подлый обманщик? – Он почти прокричал последнее слово, швырнув его, будто перчатку, в лицо своему старому другу.
– Чарльз, послушай, после передачи в эфир мой телефон звонит не умолкая. Мне звонили даже те коллекционеры, которых, как я думал, уже и в живых-то нет, даже те дилеры, которые – я точно это знаю – думали, что в живых нет меня. Они все жаждут как можно больше знать о твоем творчестве, Чарльз. Это интервью пробудило к тебе небывалый интерес, оно вновь выдвинуло тебя в первые ряды. Всего-навсего одно-единственное интервью. Я, конечно, знаю, что на людей…
– …Мне наплевать, – закончил фразу Чарльз, полыхнув глазами. – Какое мне до этого дело, черт возьми? Картины-то одни и те же! Но иногда, видите ли, в моде, а иногда – нет! Я просто рехнулся, когда полез в эту грязную историю. Простить себе не могу, что упомянул имя Розы и то, что нас с нею связывало… драгоценные воспоминания… Если ты не понимаешь этого, то вообще ничего не понимаешь, Гарри.
– Я понимаю, Чарльз. Понимаю, как никто другой. – Он встал, вышел из-за стола и положил руку на плечо друга. – Я не должен был подвергать тебя этому. Мне следовало защищать тебя.
Упрек был справедлив.
– Нет, дружище, все дело во мне самом. Слишком долго я жил как хотел. Позволял себе такую роскошь. Может быть, мне нужно вернуться в этот мир. Другие же возвращаются.
Он подумал о Тэссе и Камилле, стоящих перед неизвестностью. Подумал о Кэрол, одинокой и растерянной. У всех у них – своя жизнь, порой нелегкая, но за преодоление трудностей человек получает от нее вознаграждение.
– Она звонила тебе? – спросил Гарри. – У нее хватило духу?!
– Да, звонила, – печально улыбнулся Чарльз. – Знаешь, по-моему, она и впрямь думает, будто оказала мне услугу, заставив меня публично «изливать свои чувства». Понимаешь, как психа, страдающего словесным поносом, на приеме у врача. – Он был в ярости, но тем не менее рассмеялся – безнадежным смехом разуверившегося человека.
– И что она сказала?
– «Ты был великолепен! Мне так понравилось беседовать с тобой. Надеюсь, и тебе это доставило не меньшее удовольствие». Я ничего не отвечаю, просто молчу в трубку, пусть себе, думаю, потрещит. А потом до нее вроде бы доходит, что болтает-то она, похоже, сама с собой.
– Ну и?..
– Ну и тогда я заявляю ей: «Рейчел Ричардсон, я в жизни не встречал столь лживого и двуличного человека, как вы. Отныне буду надеяться и молить Бога, чтобы вы больше никогда в жизни не попадались мне на глаза».
– Вот как? А может быть, она и сама уже догадалась о твоей реакции.
Гарри посмотрел на стол. Сейчас? Потом? Взять да и покончить с этим? Или для него это будет уже слишком?
– Как ты думаешь, Гарри? Неужели она и впрямь думала, будто такое придется мне по душе? Вот что мне хотелось бы знать. Очень хотелось бы!
Мысленно он перенесся в тот день. От дуговых ламп в студии было жарко, розы, стоявшие на столе между ним и Рейчел, были кроваво-красными, как бы символизируя этим цветом предстоящее состояние его души, которая вот-вот начнет кровоточить. В тот момент он подумал об этом в шутку, не зная, что его ждет.
Рейчел обхаживала его мягко и осторожно. Была настолько обаятельна, льстила ему, наклонялась за столом так, что в вырезе ее платья бутылочно-зеленого цвета виднелась грудь – очень красивая, как он тогда отметил про себя.
– Вы должны гордиться этими великолепными полотнами!
Он видел их перед собой на экране монитора, как и миллионы телезрителей, и действительно гордился ими, и ему действительно было приятно находиться в центре внимания столь обаятельной женщины. Досконально изучив предмет его работы, она знала, о чем говорит. Распространялась о мистицизме индейцев, об их внутренней устремленности к далеким воображаемым мирам, населенным духами. Чарльз сумел это увидеть и распознать. И, как истинно талантливый живописец, мастерски воссоздал это на полотнах, написанных им когда-то.
– А над чем вы работаете сейчас?
Он попытался было отделаться какой-нибудь банальностью, ни к чему не обязывающей фразой, но не смог солгать. Увы, не смог даже на телевидении – этом чудовищном средстве массовой информации, твердо стоящем на фундаменте из лжи и выспренних преувеличений, полунамеков, недосказанностей и подтасовок.
