Он посмотрел вниз, на свою руку, на которой, выделяясь на фоне кожи, светился темно–голубой сапфир Гектора, похожий на тот, что нехотя отдал ему Фрэзер, только поменьше.
— Он сказал, что я обязательно должен на него посмотреть, что, пока я не увижу его мертвым, я никогда по–настоящему не поверю в это. Если я не пойму, что Гектор, мой друг, действительно ушел, я буду страдать вечно. Когда я увижу его и пойму это, я, конечно, предамся скорби, но она минует — и все забудется.
Он с вымученной улыбкой посмотрел на Фрэзера.
По большому счету, Хэл, конечно, был прав. Но не совсем. Может быть, со временем он и оправился от потери, но забыть все равно не мог. Разве можно забыть Гектора, каким он увидел его в последний раз, неподвижно лежащим в свете раннего утра с восковым лицом — длинные темные ресницы покоились на его щеках так же, как когда он спал? Или зиявшую рану, которая наполовину отделяла его голову от тела, выставляя напоказ дыхательное горло и большие кровеносные сосуды шеи?
Они сидели молча. Фрэзер ничего не сказал, только поднял свой бокал и осушил его залпом. Не спрашивая, Грей наполнил оба бокала в третий раз и удобно устроился в кресле, с любопытством глядя на гостя.
— Вы находите свою жизнь очень обременительной, мистер Фрэзер?
Шотландец поднял глаза, встретил его взгляд, долго молчал, но, видимо, не обнаружив никакого подвоха, а только чистое любопытство, позволил себе расслабиться. Он откинулся назад, медленно раскрыл правую ладонь и стал сжимать и разжимать кулак, разминая мышцы. От Грея не укрылось, что рука была когда–то повреждена — были заметны шрамы, а два пальца не разгибались.
— Пожалуй, что не особенно, — медленно ответил Фрэзер, не отводя бесстрастного взгляда. — По моему разумению, самая большая тягость в жизни заключается в беспокойстве за тех, кому мы не можем помочь.
— А разве не в отсутствии тех, кому мы хотим отдать свою любовь?
Узник ответил не сразу. Может быть, он оценивал положение шахматных фигур на доске?
— Это пустота, — наконец произнес он. — Но не бремя.
Час был поздний, кругом царила тишина.
— Ваша жена… вы говорили, она была целительницей?
— Была. Она… ее звали Клэр.
Фрэзер поднял бокал и отпил, как будто пытаясь убрать что–то, застрявшее в горле.
— Наверное, вы очень любили ее, — тихо сказал Грей.
Он заметил, что у Фрэзера появилось то же желание, что несколькими минутами ранее у него самого, — произнести имя, хранившееся в тайне, вернуть хоть на миг призрак любви.
— Порой мне хотелось когда–нибудь поблагодарить вас, майор, — негромко сказал шотландец.
Грей удивился.
— Поблагодарить меня? За что?
Гость поднял голову, скользнув взглядом по шахматной доске с законченной партией.
— За ту ночь у Кэрриарика, где мы встретились в первый раз. — Он посмотрел на Грея в упор. — За то, что вы сделали ради моей жены.
— Вы не забыли, — хрипловато произнес Грей.
— Я не забыл, — откликнулся Фрэзер.
Грей собрался с духом, посмотрел через стол на собеседника, но не обнаружил в раскосых голубых глазах ни намека на насмешку. Фрэзер кивнул ему очень серьезно.
— Вы были достойным противником, майор. Я бы не забыл вас.
Джон Грей рассмеялся. С горечью, но, как ни странно, без того стыда, который до сих пор испытывал при каждом воспоминании об этом позорном происшествии.
— Если вы сочли достойным противником шестнадцатилетнего юнца, трясущегося от страха, мистер Фрэзер, то ничего удивительного, что армия горцев потерпела поражение!
Фрэзер слегка улыбнулся.
— Человек, который не трясется от страха, когда к его голове приставлен пистолет, майор, либо вовсе бесчувственный, либо тупой.
Грей невольно рассмеялся. Уголки рта Фрэзера слегка дернулись вверх.
— Вы не стали бы говорить для того, чтобы спасти собственную жизнь, но сделали это, чтобы спасти честь дамы. Честь моей супруги, — веско добавил Фрэзер. — На мой взгляд, это не трусость.
Голос шотландца звучал так, что не оставлял места для сомнений в его искренности.
— Я ничего не сделал для вашей жены, — возразил Грей с оттенком печали в голосе. — Ведь на самом деле ей ничто не угрожало.
— Но вы этого не знали, верно? — сказал Фрэзер. — Вы хотели спасти ее честь и жизнь с риском для собственной. И тем самым оказали ей услугу, о которой я вспоминал не раз. Особенно после того, как потерял Клэр.
Лишь очень наблюдательный человек мог бы заметить, что голос Фрэзера слегка дрогнул.
— Понятно.
Грей сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.
— Сочувствую вашей утрате.
Они оба помолчали, каждый наедине со своим призраком. Потом узник поднял глаза и глубоко вздохнул.
— Ваш брат был прав, майор, — сказал он. — Я благодарю вас и желаю доброй ночи.
Он встал, поставил свой бокал и вышел из комнаты.
В каком–то смысле это напомнило ему годы, проведенные в пещере, с визитами домой, к оазисам жизни и тепла в пустыне одиночества. Здесь было иначе: уход от тесноты, холода, грязи и убожества камер наверх, в уютные покои майора, где можно было на несколько часов оттаять и умом, и телом, расслабиться в тепле и сытости за разговором.
Правда, это вызывало у него странное чувство пребывания не на своем месте, ощущение того, что он утратил какую–то ценную часть себя, которая не могла вынести возвращения обратно к повседневной жизни. С каждым разом возвращение давалось ему все труднее.
Он стоял в продуваемом сквозняком коридоре, ожидая, когда надзиратель отопрет дверь камеры. Его уши уже заполняли храп и сопение спящих людей, а когда дверь отворилась, в ноздри ударил едкий, застоявшийся запах.
Фрэзер быстро набрал воздуха и, пригнув голову, вошел.
Когда его тень упала на лежавшие тесной кучей человеческие тела, а дверь позади него захлопнулась, отрезав свет, сонные узники зашевелились, а некоторые проснулись.
— Что–то ты нынче припозднился, Макдью, — послышался хрипловатый спросонья голос Мардо Линдси. — Завтра небось с ног будешь валиться.
— Я справлюсь, Мардо, — прошептал Фрэзер, переступая через спящих.
Он снял плащ, аккуратно положил его на лавку, взял грубое одеяло и нашел свое место на полу. Все это время его высокая фигура маячила на фоне подсвеченного луной окошка.
Когда Макдью улегся с ним рядом, Ронни Синклер перевернулся, сонно поморгал почти не видимыми в лунном свете песочного цвета ресницами и спросил:
— Ну как, Макдью, хорошо тебя угостили?
— Да, Ронни, спасибо.
Он поворочался на каменном полу, стараясь устроиться поудобнее.
