в какой?..
– Да, почитай, уж год как.
– Господи, Твоя воля! Выходит, с тех самых пор?..
– Да вы на него-то посмотрите! – вмешалась жена.
Трое мужчин опустили глаза.
Минуту спустя, худо-бедно взяв себя в руки, Оррин взглянул на пастора.
– Пусть Сол сам все расскажет. Разве нас не затем позвали?
– Верно, – кивнул пастор и повернулся к Ратледжу. – Попробуй рассказать все по порядку… когда это началось?
Повисло очередное молчание. Затем Ратледж крепче стиснул тощие колени и, по-прежнему устремив перед собой стеклянный немигающий взгляд, заговорил.
– Ну, значит… Дело давнее. Я еще и на миссис Ратледж женат не был… – Голос Сола звучал механически, будто ему надиктовывал или даже говорил за него кто-то другой. – Знаете, – добавил он, – мы с Орой собирались пожениться.
Сильвестр Бранд вскинул голову.
– Это как понимать? – перебил он.
– Встречались мы с ней. Она еще девчонкой была, только мистер Бранд ее отослал. А когда она вернулась – года три прошло, – я уже был женат.
– Так и есть, – пробурчал Бранд и вновь погрузился в раздумья.
– Ты виделся с ней после ее возвращения?
– С живой? – переспросил Ратледж.
Собравшиеся невольно содрогнулись.
– Ну… разумеется, – неуверенно ответил пастор.
Ратледж на мгновенье задумался.
– Один раз… Было много народу. На ярмарке в Стылом Крае.
– Вы с ней говорили?
– Всего минуту.
– О чем же?
– Она сказала, что болеет и скоро умрет, – отвечал он надтреснувшим голосом. – И что после смерти вернется ко мне.
– И что ты ответил?
– Ничего.
– А подумал что?
– Да тоже ничего. А как услыхал о ее смерти, тотчас вспомнил – думаю, это она меня позвала.
Он облизнул пересохшие губы.
– Позвала в ту заброшенную лачугу у пруда? – Ратледж едва заметно кивнул, и пастор уточнил: – Откуда ты знал, куда идти?
– Она меня туда… манила.
Наступила долгая пауза. Босворт почти физически ощущал мучительную тяжесть, с которой все подыскивали следующий вопрос. Миссис Ратледж раз или два разжала и сжала тонкие губы, как выброшенная на берег устрица в надежде на скорый прилив. Ратледж ждал.
– Ну так что, Сол, – внезапно нашелся пастор, – расскажешь нам, что было дальше?
– Это все. Больше рассказывать нечего.
Пастор понизил голос:
– Стало быть, она тебя манит?
– Ну да.
– И часто?
– Когда как…
– Ну хорошо, она тебя манит, но сам-то ты что ж? Не в силах удержаться?
Ратледж первый раз устало повернул голову к собеседнику. Призрачная улыбка коснулась его бескровных губ.
– Без толку. Она не отстанет…
Снова воцарилось молчание. О чем еще в такой ситуации спрашивать? Присутствие миссис Ратледж исключало сам собой напрашивающийся вопрос. Пастор Хиббен пребывал в явном смятении. Наконец он заговорил строгим голосом:
– Ты согрешил, Сол, и сам это знаешь. Ты пробовал молиться?
Ратледж покачал головой.
– А не помолиться ли нам прямо сейчас?
Ратледж наградил духовного отца равнодушным взглядом.
– Ежели вам, ребята, помолиться охота, я не прочь, – сказал он.
Миссис Ратледж не выдержала:
– Молитвы тут не помогут! В таких делах от них никакого проку. Не затем я вас звала. Вы, пастор, чай, не забыли прошлый случай в приходе, хоть с тех пор и минуло тридцать лет. Помните Лефферта Нэша – помогли ему молитвы? Я была еще ребенком, но прекрасно помню, как родичи зимними вечерами судачили о Лефферте Нэше и Ханне Кори. Ей вогнали кол в грудь – вот что его исцелило!
Босворт громко ахнул.
Сильвестр Бранд поднял голову.
– К чему припоминать ту давнишнюю историю, разве у нас такой же случай?
– А разве нет? Разве моего мужа не захороводили, как того Лефферта? Пастор вон знает…
Хиббен нервно заерзал на стуле.
– Грех это, – повторил он. – Допустим, ваш муж совершенно искренне считает себя «привороженным». Но как доказать, что… покойница – призрак бедной Оры?
– Доказать? Вам мало его собственных слов? И того, что она сама ему призналась? И того, что я их видела?! – Миссис Ратледж почти срывалась на крик.
Трое мужчин совсем притихли. И тут ее прорвало:
– Кол в грудь! Проверенное средство – и единственное! Пастор знает!
– Тревожить мертвых – грех.
– По-вашему, пусть живые чахнут, как чахнет мой муж? Это, по-вашему, не грех?!
Она вскочила и выхватила семейную Библию из корзины в углу. Грохнув книгой об стол и смочив слюной синюшный кончик пальца, она принялась судорожно листать страницы. Дойдя до нужной, придавила ее рукой, как каменным пресс-папье.
– Вот, пожалуйста, – сказала она и заунывным голосом прочла: – «Ворожеи не оставляй в живых». Исход, между прочим, – добавила она, для пущей убедительности оставив книгу раскрытой.
* * *
Босворт по очереди переводил беспокойный взгляд на сидящих за столом. Будучи моложе остальных, он жил в ногу со временем и не сомневался, что в каком-нибудь трактире Ялого Луга они с приятелями просто посмеялись бы над подобными байками. Однако недаром он родился в тени Сирого Холма и все детство мерз и голодал в лютые зимы округа Хемлок. После смерти родителей Оррин взял на себя управление фермой и сумел увеличить доходы, усовершенствовав методы хозяйствования и снабжая растущий поток летних постояльцев, прибывающих по Стоутсбери-роуд, молоком и овощами. Он был избран членом управления Норт-Ашмора и, несмотря на молодость, достиг солидного положения в округе. И все же прошлое пустило в нем глубокие корни. Он помнил, как его еще мальчонкой дважды в год возили на унылую ферму, что на холме за владениями Сильвестра Бранда, навестить материну тетку. Крессидору Чени много лет держали взаперти в пустой комнате с железными решетками на окнах. Маленький Оррин знал Крессидору седой старушкой, которую ее сестры к приезду гостей «приводили в порядок». Мальчик недоумевал, для чего на окнах решетки.
«Она как канарейка в клетке», – сказал он как-то матери.
Подумав немного, та ответила:
«Наверное, тете Крессидоре и в самом деле живется одиноко».
В следующий раз, когда они отправились на гору, мальчик вез канарейку в деревянной клетушке. Ему не терпелось порадовать старую тетю.
При виде пташки застывшее лицо Крессидоры просияло, глаза заблестели.
«Мое», – прохрипела она, накрыв клетку маленькой костлявой рукой.
«Конечно, тетя Кресси», – кивнула растроганная миссис Босворт.
Тут птица, испугавшись тени от руки, переполошилась и забила крыльями. Умиротворенное лицо тети Крессидоры мгновенно исказилось.
«Ах ты, чертовка!» – завизжала она, вытащила перепуганную птичку и свернула ей шею. Малыша Оррина потащили из комнаты, а тетка все визжала: «Чертовка! Чертовка!», выдергивая из теплого тельца перья.
Спускаясь с холма, мать не переставала плакать, приговаривая: «Никому не говори, что бедная тетушка не в своем уме, иначе ее заберут в психушку, что в Ялом Луге, и на весь наш род
