миссис Ратледж… Вы чуть дальше вдоль скамьи пройдите – там место рядом с нашей бабушкой…
Миссис Ратледж уверенно продвигалась по узкому проходу неказистой деревянной церквушки. Она вырядилась в свой лучший капор – монументальное сооружение, которое года три пролежало в сундуке, с самых похорон старухи Силси. Все женщины его помнили. Под этой громадой ее узкое личико на тощей длинной шее казалось бледнее обычного, но вместо привычной брюзгливости выражало по подобающему случаю застывшую скорбь.
«Ни дать ни взять каменная статуя – готовое надгробие для Венни», – подумал Босворт, когда она проходила мимо, и сам содрогнулся от такой мрачной мысли.
Миссис Ратледж склонилась над псалтырем, и ее опущенные веки опять напомнили ему мраморные глазницы. В костлявых пальцах, сжимавших книгу, не было ни кровинки. Таких рук Оррин не видел с тех самых пор, как тетя Крессидора Чини душила всполошившуюся канарейку.
После мессы за упокой гроб Венни Бранд опустили в могилу сестры, и соседи начали потихоньку расходиться. Босворт, который перед тем нес гроб, чувствовал, что не может уйти, не выразив соболезнований убитому горем отцу. Он подождал, пока Бранд с пастором отойдут от могилы, и трое мужчин встали рядом, ничего не говоря. Каменное лицо Бранда, испещренное морщинами, словно железными прутьями, походило на дверь склепа.
Наконец пастор взял его руку и произнес:
– Господь дал…
Бранд едва кивнул и зашагал к стойлу. Босворт его догнал.
– Хотите, проедусь с вами до дома? – предложил он.
Сильвестр Бранд даже головы не повернул.
– До дома? Какого еще дома? – был ответ, и Оррин отстал.
Пока мужчины снимали с лошадей попоны и разворачивали сани, Лоретта Босворт болтала с другими женщинами. Поджидая сестру, Оррин заметил над толпой высокий капор миссис Ратледж. Энди Понд, работник фермы Ратледжей, вывозил сани.
– Что-то Сола сегодня не видать, миссис Ратледж? – просипел один старик, по-черепашьи вытянув голову на сморщенной шее и вглядываясь в мраморное лицо миссис Ратледж.
Босворт услышал, как та отчеканила ответ:
– Увы, не смог. Сегодня в Стоутсбери хоронят его тетку Минорку Камминс, пришлось ехать туда. Вот уж, воистину, все мы под Богом ходим.
Пока она шла к саням, в которых поджидал Энди Понд, к ней нерешительно подступил пастор. Босворт тоже невольно приблизился.
– Рад слышать, что Сол оклемался, – донеслись слова пастора.
Миссис Ратледж повернула голову на негнущейся шее и подняла мраморные веки.
– Во всяком случае, спать ему будет спокойнее. Да и ей, поди, – она ж там теперь не одна, – добавила миссис Ратледж тише, дернув подбородком в сторону черневшего на кладбищенском снегу пятна. Затем уселась в сани и громко сказала, обращаясь к Энди Понду: – Раз уж мы всяк выбрались в такую даль, съездим-ка заодно к Хираму Принглу за ящиком мыла.
1926
Мистер Джонс
I
Леди Джейн Линк была не такой, как другие: узнав, что унаследовала Беллз – роскошное старинное имение, принадлежавшее Линкам из Тадни на протяжении чуть ли не шестисот лет, – она решила посетить свои новые владения инкогнито. Она как раз гостила у подруги в Кенте и на следующее утро, одолжив автомобиль, отправилась в близлежащую деревню Тадни-Блейзес.
День выдался солнечный и безветренный. Осенние краски покрывали долины и склоны Сассекса, его густые девственные леса и неспешно струящиеся по болотам ручьи. Еще дальше, на горизонте нечеткой полоской переливался Данженесс – городок, казалось, дрейфовал в призрачном море, хотя, вероятно, то было просто небо.
Деревушка пребывала в тихой дреме: несколько ветхих домов, прикорнувших у пруда с утками, серебристый шпиль, отяжелевшие от росы сады. Тадни-Блейзес вообще когда-нибудь просыпалась?
Оставив машину под присмотром гусей на малюсенькой площади, леди Джейн толкнула белую калитку (на воротах с грифонами висел внушительный замок) и пошла через парк в направлении резных дымовых труб. Никто, похоже, ее не заметил.
В глубине парка взору открылся длинный невысокий особняк; древние кирпичные стены нависли над заросшим рвом, так глубоко уйдя в него корнями, что он напоминал могучий кедр с раскинутыми в стороны красными ветвями. Леди Джейн залюбовалась, затаив дыхание.
Лужайки и парк наполняла тишина, скопившаяся за долгие годы уединения. В Беллз вот уже шестьдесят лет никто не жил – с тех самых пор, как последний лорд Тадни, младший отпрыск семейства, без гроша за душой отбыл в Канаду попытать счастье за морем. Да и при нем, пока он и его овдовевшая мать на правах бедных родственников занимали одну из сторожек, великолепный дом оставался безлюдным и безмолвным, как фамильный склеп.
Леди Джейн, представительница очень дальней родни, к которой в результате отошли и графский титул, и обширные владения, никогда не бывала в Беллз и едва о нем слышала. Череда смертей и прихоть незнакомого старика сделали ее наследницей этой необычайной красоты, и она страшно радовалась, что увидела все лишь теперь, глазами неискушенного человека, жившего совсем другой, далекой от всего этого жизнью.
«Не дай бог, я давно бы к этому привыкла и сейчас стояла и прикидывала бы, во сколько обойдется починка крыши или проводка отопления».
Джейн шел тридцать пятый год, она привыкла жить независимо и самостоятельно принимать решения. Они с сестрами росли без роскоши, но в достатке; рано оставив родительский дом, леди Джейн снимала жилье в Лондоне, путешествовала по экзотическим местам, отучилась одно лето в Испании, другое – в Италии, написала пару практичных путеводителей по городам, о которых обычно пишут в романтическом ключе. И вот теперь, проведя лето на юге Франции, она стояла, по колено утопая в мокром папоротнике, и созерцала Беллз в лучах сентябрьского солнца, больше напоминавшего свет луны.
– В жизни отсюда не уеду! – воскликнула Джейн; сердце переполняли чувства, будто она только что поклялась в любви.
Сбежав с последнего склона, она очутилась в когда-то ухоженном, а ныне запущенном саду со скульптурно выстриженными тисами и плотными, как стены, изгородями из остролиста. К дому примыкала приземистая готическая часовня. Дверь была приоткрыта, что леди Джейн сочла хорошим знаком: видимо, предки ее поджидали. На крыльце валялось засиженное мухами расписание служб, стояла подставка для зонтиков, у двери лежал потрепанный коврик для ног; часовня наверняка служила деревенской церковью. Мысль о добрососедских отношениях согревала душу. Внутри по краю отсыревшей плитки алтаря шла ажурная перегородка, за которой угадывались надгробия и медные таблички. Леди Джейн с любопытством их изучила. Некоторые надписи громогласно заявляли о былой славе, другие нашептывали о чем-то далеком и неизвестном, и новая владелица устыдилась, что так мало знала об истории собственного рода. Впрочем,
