ляжет позор. Обещай!» И мальчик пообещал.
Давнишняя сцена всплыла в памяти, а вместе с ней и отголоски тайн, секретов и слухов, которые, оказывается, все это время хранились в его подсознании. Теперь он засомневался: вдруг знакомые ему старики, «верившие во все такое», не так уж и не правы? Не зря же в Норт-Ашморе сожгли когда-то ведьму? Не зря же толпы отдыхающих до сих пор съезжаются к приходу, где ее судили, и к пруду, куда ее окунули и она всплыла?..[32] Пастор Хиббен верил – Босворт знал наверняка. Иначе стали бы люди со всей округи обращаться к нему, когда их скот заболевал непонятными болезнями или ребенок в семье начинал кататься по полу с пеной у рта, из-за чего приходилось держать его под замком? Нет, церковь церковью, а пастор знал наверняка…
А Бранд? До Босворта внезапно дошло: женщина, которую сожгли в Норт-Ашморе, носила фамилию Бранд. Одна порода, тут не поспоришь. Бранды обитали в округе Хемлок с тех пор, как сюда впервые пришли белые люди. Оррин еще ребенком слышал разговоры родителей о том, что зря Сильвестр Бранд женился на своей двоюродной сестре, негоже, мол, – родная кровь. Только девочки у них родились здоровые, и когда миссис Бранд захворала и померла, никто и не заподозрил у нее душевного недуга. К тому же не сыскать было в округе девочек красивей Оры и Ванессы. Отец их это хорошо понимал. Он экономил как мог и в конце концов наскреб старшей Оре на учебу по бухгалтерии в Ялом Луге.
«Вот выйдет твоя сестра замуж, я и тебя пошлю учиться», – повторял он малышке Венни, своей любимице. Увы, замуж Ора так и не вышла. Три года, что ее не было, Венни беззаботно резвилась на склонах Сирого Холма, а по возвращении старшая сестра заболела и умерла. С тех пор Бранд замкнулся и одичал. Фермером он был работящим, только на бесплодных акрах Медвежьего Утеса ничего не росло. После смерти жены вроде даже начал попивать – время от времени его видели в кабаках Стоутсбери. Впрочем, нечасто. В основном он горбатился на своей каменистой земле и растил дочерей. На заброшенном кладбище Стылого Края стоял покосившийся камень с именем его жены, а годом позже он похоронил рядом старшую дочь. Порой осенью на закате деревенские замечали, как он медленно бредет между могилами и стоит потом, подолгу глядя на два надгробия. Цветов, однако, не сажал и не приносил – ни он, ни Венни. Та вообще росла буйной и неприкаянной…
* * *
– Исход это, – повторила миссис Ратледж.
Гости по-прежнему молчали, неловко теребя в руках шапки. Ратледж сидел перед ними все с тем же остекленелым взглядом, который так страшил Босворта. Что он там видел?..
– Неужто ни у кого из вас, здоровяков, не хватит духу… – набросилась на них хозяйка дома.
Пастор Хиббен остановил ее жестом.
– Так не пойдет, миссис Ратледж. Дух тут ни при чем. Нам бы для начала… воочию убедиться…
– Верно, – подхватил Босворт, которому сразу полегчало, будто с души свалился неподъемный камень.
Оба дружно повернулись к Бранду – тот с мрачной улыбкой молчал.
– Так ведь, Бранд? – настойчиво спросил пастор.
– Убедиться, что мертвецы ходят?
– Сдается мне, ты тоже не прочь уладить это дело?
Старый фермер расправил плечи.
– Не прочь, да. Только в духов я не верю. Как, позвольте узнать, вы собрались улаживать дело?
Немного поколебавшись, Хиббен тихо, но твердо ответил:
– Я не вижу иного способа, кроме того, что предлагает миссис Ратледж.
Воцарилась тишина.
– Вот как? – фыркнул Бранд. – Хотите их, значит, подкараулить?
Пастор заговорил еще тише:
– Если бедное дитя… то бишь твоя дочь… в самом деле приходит, неужели ты не желаешь ей упокоиться с миром? Необъяснимые явления случаются… Кто из нас станет это отрицать?
– Я ж их видела! – опять вставила миссис Ратледж.
И вновь повисло тягостное молчание. Вдруг Бранд в упор посмотрел на Ратледжа.
– Слышь ты, Сол Ратледж, вот ты возвел свой мерзкий поклеп, так сам его и улаживай. Иначе тебе несдобровать. Говоришь, к тебе ходит моя покойная дочка?.. – Он с трудом перевел дыхание и выкрикнул: – Когда?! Скажи, и я приду.
Ратледж чуть опустил голову и уставился в окно.
– Чаще всего на закате.
– Ты о том заранее узнаешь?
Ратледж кивнул.
– Ну так завтра – завтра будет?
Опять кивок.
Бранд повернулся к двери.
– Я приду.
Ни на кого не глядя и не проронив больше ни слова, старик шагнул за порог. Пастор поднял глаза на миссис Ратледж.
– Мы тоже придем, – сказал он, будто его спрашивали.
Хозяйка ничего не ответила, и Босворт заметил, что она дрожит. Он был по-настоящему рад, когда на них с Хиббеном вновь повалил снег.
III
Решив, что Бранду надо побыть одному, они задержались на крыльце. Босворт начал рыться в карманах, ища трубку, которую и не думал раскуривать.
Однако Бранд подошел к ним сам.
– Будете завтра у Ламерова пруда? – спросил он. – Перед закатом. Мне нужны свидетели.
Оба кивнули; Бранд залез в сани, стегнул лошадь и укатил под отяжелевшие от снега ели. Двое мужчин поплелись в сарай.
– Вы-то что обо всем этом думаете, пастор? – прервал молчание Оррин.
Тот покачал головой.
– Мужик сильно сдал, не поспоришь. Из него будто кровь сосут.
На морозе Босворт начал приходить в чувство.
– Сдается мне, он и впрямь какую-то заразу подхватил.
– Вот только… зараза у него душевная. Разум явно помутился.
Босворт пожал плечами.
– В нашем округе не впервой.
– Это точно, – согласился Хиббен. – Одиночество – оно все равно что червь в мозгу.
– Ладно, завтра, поди, узнаем, – подытожил Оррин.
Он влез в сани и уже трогался с места, как его окликнул пастор. Оказалось, у лошади отвалилась подкова и он просил Босворта подбросить его на кузницу возле Норт-Ашмора, если тому не сильно в объезд. Пастор боялся, что старая кляча поскользнется на мерзлом снегу, и хотел уговорить кузнеца вернуться с ним к Ратледжу и подковать ее прямо здесь. Оррин подвинулся, освобождая место под медвежьей шкурой, и сани выехали за ворота под удивленное ржание пасторской кобылы.
Домой Босворт поехал бы другой дорогой, но согласился сделать крюк. Кратчайший путь до кузницы пролегал вдоль Ламерова пруда, и Босворт, раз уж ввязался в это дело, решил заодно проверить проклятое место. Ехали молча.
Снегопад прекратился, и по хрустальному небу расползался зеленоватый закат. Колючий ветер открытых высот ледяными иглами впивался в лицо, зато когда они спустились в низину к пруду, все стихло и замерло, как нераскачанный колокол.
