— …И он будет гемоглобинозависимый, Ирена. Одного этого… должно хватить, чтобы ваша материнская привязанность не переродилась в патологию, ведь так?..
* * *
Прежде она никогда не бывала во флигеле. Некоторое время ушло на колебания — двери были одинаковые, она никак не могла решить, в которую из них постучаться; потом, мысленно плюнув, стукнула в первую попавшуюся — и не ошиблась.
— Что? — Ник, вероятно, не ждал гостей. И, более того, не желал никого видеть.
— Это я, — сказала она как можно небрежнее.
— Что?!
Дверь открылась — после некоторого колебания, и Ирена без спросу переступила порог.
Нечто вроде комнаты в студенческом общежитии. Девственно чистый стол, и только на краю его — ровная стопка книг, на стопка даже — башня, упругая и подвижная, будто сейсмостойкий небоскреб…
Ирена повернула голову.
Смятая постель. Белый язык простыни, выглядывающий из-под небрежно накинутого пледа.
Над кроватью тонкая рамка. Два детских лица — мальчики, неуловимо похожие друг на друга, широкоскулые и светлокожие, одному лет восемь, другому лет пять…
Она быстро отвела глаза — разглядывать фотографию показалось ей неприличным.
— Вы говорили с Семиролем? — негромко спросил Ник. Здесь, в комнате, он казался совсем другим — она поймала себя на мысли, что никогда прежде не видела его в мятой рубашке…
Она погладила шершавую спинку стула:
— Какова вероятность того, что мой ребенок НЕ БУДЕТ вампиром?
Ник вздохнул, вытащил из кармана свой шелковый шарф, изящно накинул на шею:
— Думаю, от этого Ян не перестанет его любить… Видите ли. Они очень внимательно относятся к потомству. Гемоглобинозависимый ребенок нуждается в специальном… присмотре… питании…
— Он будет давать моему ребенку… поить его…
— Ирена, вам нельзя волноваться… Сядьте. Сюда, на стул.
Даже не глядя на фотографию, она ощущала взгляды мальчиков — старший улыбался, младший был серьезен.
— Ник. Я НЕ МОГУ больше здесь оставаться.
— Я дам вам таблетку… Только успокойтесь. Осталось чуть больше полугода…
— Ник, я НЕ ОСТАВЛЮ здесь своего ребенка! Или вы поможете мне бежать — или я пожалуюсь Семиролю на ваши… посягательства. Я сумею сделать это так, что он поверит… Тем более что…
Он улыбнулся — через силу, как бы извиняясь. Развел руками:
— Ирена, я ничего не боюсь… Свою смерть я давно пережил. Чужую видел во многих обличьях. Терять мне больше некого… Ян знает про меня все. Вы напрасно пришли…
Она повернула голову. Мальчики на фотографии радостно поймали ее взгляд.
Старший был болтун, как папа. Баловник и болтун. Но младший больше походил на Ника — на того Ника, который серьезен…
— Вы не правы, — сказала она шепотом. — Но… моделятор вам судья.
* * *
Ее попытки выпросить для себя поездку в город не имели успеха. Более того — не имели ни малейших шансов на успех.
Семироль провел долгую беседу с Ником, о чем они говорили, Ирена не знала.
Ник теперь избегал ее. То есть внешне все оставалось по-прежнему — ежедневная прогулка под присмотром врача, разговор ни о чем, а чаще — тягостное молчание…
Семироль отсутствовал часто и подолгу. Сит с Эльзой переживали, по-видимому, подобие медового месяца; Ирена перестала менять прическу и забросила макияж. Чем уродливее она предстанет перед Ником — тем лучше…
Дни тянулись, одинаковые, тот, что жил внутри нее, еще не знал, что ему предстоит.
Он был заложник. Она оставляла его вместо себя — на попечение вампира, осужденного врача, еще двух убийц — мужчины и женщины…
— Тут тебе будет хорошо, — говорила она, глядя на красивые, приторно-красивые, опостылевшие горы. — Тут воздух… Совершенно чистое место… Целебное. Здесь о тебе будут заботиться… наверное, будут любить. Как принца… или принцессу. Дядя Ник… ты будешь для него вместо тех мальчишек, которые, наверное, уже большие, и которые думают, что их отец давно умер… Дядя Ян… то есть папа… ты ему дорог, ты ему нужен… тебе будет хорошо, маленький…
Она вздрогнула. В ужасе подумала, что будет, если еще до ЕГО рождения господин Петер, рвущий на себе волосы где-то там, во внешнем мире, решит свернуть к чертям собачьим весь свой перспективный проект…
Ник несколько раз приглашал ее на осмотр — она отказывалась под разными предлогами.
— …Ирена, вечно так продолжаться не может, вам рано или поздно придется… а других специалистов в доступности, как понимаете, нет…
Прогулка была как ежедневная пилюля. Теперь они бродили по дороге — вперед-назад; след от колес уехавшего вездехода занесло ветром, но дорога оставалась безопасной для пеших прогулок — до самого поворота…
— Как он тут ездит, — подумала Ирена вслух. — Каскадер…
— Ирена…
— Ник, сделайте одолжение, помолчите.
Она и без него понимала, что вечно так продолжаться не будет. Семироль слишком дорожит неродившимся чадом, чтобы оставлять его без бдительного присмотра… И неизвестно, чем обернется для Ника его новая профессиональная несостоятельность…
— Вовсе не обязательно докладывать Яну обо всех тонкостях наших взаимоотношений, — сказала она, зачерпывая неглубокий снег носком сапожка.
Он молчал. Вероятно, исполняя ее недавнюю просьбу.
На минуту она почувствовала себя виноватой. Но только на минуту.
— Вы никогда не рассказывали о своей работе, — она принужденно улыбнулась. — Наверняка есть что вспомнить… клиника и…
Она запнулась, потому что против ее воли фраза получилась двусмысленной.
— Есть что вспомнить, — без улыбки отозвался Ник. — Я мог бы рассказать вам, что за путь привел меня… как я решился на свое первое убийство. На эвтаназию… Но беременным женщинам такого не рассказывают. Вы уж извините.
Некоторое время они шли молча. На один шаг Ника приходилось два Ирениных; он шел слева от нее, между женщиной и обрывом.
Потом она обогнала его.
— Осторожно, Ирена… Не стоит бегать, тем более здесь. Не подходите к краю, там…
Он замолчал, вернее, внезапно заткнулся.
Ирена смотрела вниз. Пропасть, яма, срез; одинокие деревца на почти вертикальном склоне. Слоеный пирог из спекшегося камня. И куда хватает глаз — свирепая каменная красота, стены и пропасти, живое небо с потоком облаков, снег в щелях, безжизненный бурый мох… Ирене примерещился симфонический оркестр в момент экстаза. Анджей любил музыку мрачную и мощную, его любимый концерт, воплощенный в базальте, выглядел бы именно так…
Анджей мог встать посреди концерта — любимую музыку он слушал стоя. Равнодушный к шиканью из задних рядов, он внимал коде, скрестив руки на груди, в то время как Ирена ерзала, оглядывалась и краснела; порой, не выдержав, она пыталась дернуть его за рукав — и всякий раз бывала наказана испепеляюще-раздраженным взглядом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
