Неужели и эта самовольная, отчаянно опасная попытка установить контакт ничего не даст? Неудача, опять неудача!
Но случилось то, чего все боялись. Шар, словно невидимой сетью, опутал и потянул к себе планотолетчика. Халил судорожно извивался, пытаясь вырваться, на всю мощь работал портативный ракетный двигатель, однако шар неумолимо подтягивал планетолетчика.
Страхуя себя от удара о зонд, Халил вытянул вперед руки. И опять случилось неожиданное. Невидимая сеть отпустила Халила, а в оранжевой броне шара образовалась выпуклость, похожая на половину дыни.
Планетолетчик осторожно притронулся к этой выпуклости. Она тотчас отделилась и повисла в пустоте. С виду ни дать пи взять половина дыни.
Через минуту Халил мчался со всей возможной поспешностью к своей ракете, бережно держа в руках подарок звездного пришельца. Он по-прежнему не откликался на вызовы и сам никому ничего не сообщал.
Лишь, добравшись до ракеты, он связался с Локеном Палитом.
— Отец, дорогой отец, докладываю! Первый контакт с посланцем разумных существ, которые живут у другой звезды, далекой от Солнца звезды, установлен… Я очень виноват перед тобой, отец, и вообще виноват, но я счастлив: контакт установлен!.. Что такое передо мной лежит, не знаю, отец. Что дальше делать — тоже не знаю. Наверное, на Землю надо… А может, и не надо на Землю, отец? Пожалуй, лучше на Луну сесть… Как лучше, отец? Поздравляю с мирным контактом, отец!
На экране по-прежнему был виден звездный пришелец, и так же кружили вокруг него земные ракеты.
Но схватка, к счастью, отменялась.
Валентину вспомнилась мелодия, которую сочинили наверняка разумные существа далекого незнакомого мира.
Космос звал к сотрудничеству и дружбе!
В ту ночь Селянин долго сидел, бессчетно раз переписывая маленькое письмецо. Эля должна получить его, когда Валентин будет в клинике у Акахаты. Он отправится туда завтра днем, в крайнем случае послезавтра утром. Для него это вопрос решенный; Комитет защиты, видимо, прекратит работу, и значит больше не понадобятся знания Валентина о разуме, нацеленном на уничтожение. Он опять предстанет перед всеми (и перед Элей) невеждой, младенцем в тридцать лет. Что угодно, только не это!..
Валентин снова перечел, наверное, уже двадцатый вариант письмеца. Не так, опять не так!
Он попытался вызвать в памяти Элю, но увидел почему-то Ольгу. Отчетливо, как наяву, увидел. И голос услышал — живой, поддразнивающий: «Да знаешь ли ты, что такое любовь, капитан?» Вероятно, он все-таки не знал. Иначе не произошло бы разрыва.
Он снова принялся писать и через минуту опять смял и отбросил чуточку зеленоватый полимерный листок.
Эля теперь уже заснула. Что ж, половина первого ночи… Странно, он не мог вспомнить ее сегодняшнюю. Когда он думал о минувшем дне, он ясно видел все — вплоть до морщинок на лице Локена Палита или сдержанных жестов Чичерина. А вот Элю представить не мог, словно ее не было в кабинете Локена Палита. Но ведь она вместе со всеми слушала распоряжения председателя Всемирного Совета оставить дар звездного пришельца на третьем ликосе до прибытия специальной комиссии, запретить до того любые эксперименты с ним.
И слова Локена Палита: «Хочу надеяться, что вскоре зазвучит на Земле речь наших братьев по разуму», — Эля тоже слышала.
Но как она отнеслась ко всему этому, Валентин не мог припомнить.
Удивляться этому было нечего. Он боялся оглядываться на Элю.
Да и сейчас он не мог найти единственно верных убедительных слов.
В конце концов он решил, что совсем не вправе писать ей.
Отшвырнув листок, Валентин бросился на кровать, но тут же разозлился сам на себя, на свою нерешительность, граничащую с трусостью.
Он вернулся к столу, быстро набросал первое, что пришло в этот момент в голову: «Эля! Когда-то, для тебя бесконечно давно, а для меня как будто вчера, я расстался с девушкой, без которой не представлял своей жизни. Не было таких возвышенных и ласковых слов, которые я вслух, а еще чаще мысленно, не говорил бы ей. Извини, что пишу об Ольге, которую когда-то потерял. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь полюбить меня. Но ты будто воскресшая Ольга, только еще прекрасней. Сказать тебе об этом я почему-то не посмел…
Поможет ли мне Акахата стать равным среди вас?
Я уезжаю в надежде на это. Иначе я не вернусь. Будь счастлива, Эля. Нет никого, кто был бы лучше тебя и кто заслуживал бы счастья больше, чем ты. Прощай».
Валентин быстро пробежал письмо глазами и решительно добавил:
«Нет, не прощай. До свидания!»
Он торопливо вложил листок в капсулу пневмопочты, набрал номер Эли и число, когда письмо должно быть доставлено. Капсула просигналила зеленым глазком:
«Все в порядке».
Валентин вздохнул. Он далеко не был уверен в себе самом и в своей судьбе.
Однако он твердо понимал одно: за счастье надо бороться.
Воспитание стойкости
(Об авторе и его книгах)
«…В детский сад за сыном пришел он с опозданием и чувствовал себя виноватым: ведь только утром договорились они с Алешкой никогда не опаздывать.
Алешка появился скучный, одевался медленно, с явной неохотой. Отец не торопил, объясняя поведение малыша своим опозданием. И вдруг увидел, что глаза его наполнены слезами. В ответ на расспросы Алешка разревелся и сообщил:
— Нам уколы сделали. На спине.
Отец принялся утешать: мол, пусть спина и поболит от укола, зато в организме поставлен надежный заслон против болезни. Однако Алешка продолжал плакать. И тогда я сказал:
— Знаю, тебе больно. А ты стисни зубы, и тебе станет легче.
Мы вышли на улицу. Алешка, вероятно, последовал совету: всхлипываний не было слышно. Мы прошли добрую половину пути, когда он, опять всхлипнув, с запинкой проговорил:
— Я стиснул зубы, а все равно… болит.
— Конечно, болит, — стараясь, чтобы не дрогнул, не выдал голос, ответил я. — А ты все равно не сдавайся. Стисни зубы и терпи. Ты думаешь, мне или маме не приходится терпеть еще и не такую боль? Хочешь быть стойким, научись терпеть.
Ручонка Алешки вдруг утратила податливую мягкость, и я понял, что он собрал все свои силенки, чтобы не поддаваться боли. Он сжал зубы и терпел.»
Это — из нового произведения Петра Воронина, своеобразного большого эссе, посвященного проблемам воспитания. И обратите внимание, как названо произведение: «Преодоление слабости».
Педагоги любят повторять старую притчу о матери, которая спросила мудреца, когда ей следует начать воспитание сына; мудрец, в свою очередь, поинтересовался возрастом ребенка.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
