Несколько часов спустя лошади нашего деревенщины привезли нас в город, где, казалось, всем заправлял Кригсмарине. Мы сошли с телеги у главных ворот гдыньских доков и вошли на надежную территорию Кригсмарине, чтобы о наших ранах наконец позаботились.
Никакой траты времени впустую. Чтобы добраться до ран в плече и руке, врачи в приемном покое просто разрезали рукав и плечо кителя, испортив его, но оставив на мне. У меня все еще лежит государственный герб на черной подкладке и шевроны, споротые позже, в госпитале, где мне выдали серую полевую форму. Я также храню свои Panzerkampfabzeichen in Silber, Verwundetenabzeichen in Schwarz и два своих Железных креста.
Нас рассортировали в соответствии с тем, каким способом отправлять раненого дальше — стоя, сидя или лежа. Меня отправили к лежачим и положили на пол в большом складском здании. Там лежало рядами, наверное, сто ребят. У каждого было одеяло, подарок от Кригсмарине. К этому времени я потерял из виду парня в черной танкистской форме, который в моей компании добрался от Рамеля до Гдыни и доков. Я лежал с парнями, которые были отсюда, оттуда и откуда угодно. Все полумертвые или хуже.
На следующий день — сортировщики время от времени появлялись, чтобы убедиться, что наши раны и повреждения действительно требуют лежать, — нас погрузили в Гдыне на госпитальное судно. Я больше не слышал стрельбы, но слышал крики боли, идущие откуда-то снизу. Там, как я слышал, проводились ампутации.
Мы не знали, где нас свезут на берег — оказалось, что в Дании. Где-то там для нас был готов санитарный поезд. И снова случайная кучка народу в долгой поездке. Один солдат, как я помню, оплакивал потерю пениса, время от времени утешая себя тем, что он уже отец двоих детей. Советы попали ему в ширинку осколочной пулей малого калибра. Таких историй было множество.
В Альтенбурге в Тюрингии — городе, которому довелось попасть в Восточную Германию, — санитарный поезд разгрузился. Тюрингия в те дни была провинцией, от которой стоило держаться подальше. В конце концов мы, незадолго до того, ускользнули от Советов в Гдыне, и кто, раненый или целый, хотел попасть к ним в руки?
Персонал госпиталя в Альтенбурге не хотел завшиветь. Независимо от состояния, каждый раненый, чтобы попасть в госпиталь, должен был сам раздеться и помыться с мылом на заднем дворе. Или туда долго не попадало много раненых с Восточного фронта, или, наоборот, попадало слишком много.
Не все мои раны в Альтенбурге хорошо заживали. Например, рана в бедре заживала медленно. На другом этаже госпитального здания была медсестра, славившаяся тем, что хорошо умела перевязывать раны. Повязки, наложенные этой леди, не подмокали, и парни отовсюду сходились к ней на перевязку, пока их не разгоняли по своим этажам.
Официальные бумаги, адресованные медику 25-го танкового полка в Бамберге, выданные мне для личной доставки, гласят: я был выписан из альтенбургского госпиталя 10 апреля 1945 года, с предоставлением двухнедельного отпуска.
В одном из документов, датированном 10 апреля, есть такое предложение: «F. wird heute als k.v. [Jkriegs-verwendungsfohig] zu seiner Ersatzeinheit entlassen» («[обер-ефрейтор]Т[изен] сегодня выписывается в часть пополнения личного состава как годный к службе в военное время»), также там говорится: «Verwundetenabzeichen in Schwarz wurde verliehen». («Выдан черный знак о ранении».)
Я ушел из госпиталя пешком, пошел на станцию и часами и днями стоял в поездах, идущих на запад. Лежачие дни миновали. И все же жизнь в британской зоне оккупации будет куда лучше, чем где-либо рядом с Советами.
Выехав из Альтенбурга, наш поезд ехал не более часа, пока не остановился у деревушки, где что-то стряслось. Я не забуду то, что увидел там через вагонное окно. Перед еще дымящимися развалинами дома, явно после бомбежки, стояла с непокрытой головой одинокая женщина лет сорока. Всплескивая руками от отчаяния, она олицетворяла жену и мать, чья семья либо погибла под развалинами, либо была где-то далеко. Я вспоминаю, как ее глаза выражали ужас войны. Их вид олицетворял сотни других в тех частях Германии, которые я медленно проезжал на поезде меньше чем за месяц до окончания войны.
Вскоре мне уже не нужно было докладывать о себе в Бамберге, который лежал теперь в американской зоне.
Глава 17
Как выжить в послевоенной Германии
К концу войны я жил в британской зоне — в Вильгельмсхафене, если быть точным, — и искал подходящую работу. Я никому не сдавался. Я не был пленным. Меня не допрашивали. Я не посещал лекции по денацификации.
Первую работу — устным и письменным переводчиком — сразу после окончания войны можно считать продолжением моей военной службы, потому что я еще носил форму, но со снятыми с кителя и кепи знаками различия.
Позвольте рассказать вам о месте, где я тогда работал, и некоторых тамошних сотрудниках.
Действующий с разрешения Ройял Нэви, старший офицер военно-морского флота Германии (Вильгельмсхафен), или сокращенно SGNO (W), располагался на стоящем вдоль причала в Висбадене «Танганьике», бывшем африканском пароходе, который после бомбежки встал килем на дно гавани, но, с незначительным креном на правый борт, сохранил над водой верхние палубы.
Большие комнаты тех нетронутых палуб служили кабинетами сотрудников SGNO (SW), состоявшего из примерно трех дюжин специалистов, большая часть которых, до того как их страна сдалась, служили в Кригсмарине.
Многие из парней в синей форме на «Танганьике» были радистами, которые с помощью еще работавших морских радиостанций в Сенгвардене, расположенном в восьми километрах на северо-запад от Вильгельмсхафена, и мощных антенн на берегу Северного моря в Норддейхе, в 59 км западнее Сенгвардена, поддерживали связь с SGNO (W), например с немецкими субмаринами, еще пребывавшими где-то в Мировом океане.
Для такой работы эти радисты часто использовали дозволенные руководством Ройял Нэви коды, принятые в Кригсмарине, такие, как Quatsch-труппы. Quatsch означает «бессмыслица», но Q-группы состояли из коротких сигналов, созданных для того, чтобы затруднить пеленгацию. Каждая такая группа состояла из Q, за которой следовали другие буквы немецкого алфавита.
Эти люди, все коротковолновики-любители, были рады показать посетителям их огромной комнаты короткое запаздывание их радиосигнала, обогнувшего земной шар. А также каждый мог быстро опознать личный почерк любого радиста, немецкого и не только, связывавшегося с ними в SGNO (W) азбукой Морзе.
Каюты «Танганьики» были домом для сотрудников. В некоторых таких квартирах радисты, любители развлечений, развлекались такими способами, как очень пристальное изучение пламени, возникшего от воспламенения метана, содержавшегося в пердеже своих приятелей, свободных от вахты.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
