Или же — Маан старался не замечать этого варианта — он сам теряет чутье…
Вот! От неожиданности он дернулся, точно в судороге, едва не оступился.
Оно.
Тот самый запах, который ни с чем не спутаешь. Ощущение навалилось на него, из-за неожиданности став еще острее, ярче. Присутствие чего-то чужого рядом. Сам воздух вдруг стал плотным, густым, вязким. На коже выступил пот, каждая капля которого жалила как кислота.
Гнилец.
Нечто совершенно чуждое, рядом с чем невозможно дышать.
Воплощение скверны.
Сама смерть.
И Маан в ту крошечную частичку времени, что меньше самой крохотной доли секунды, в ту частичку времени, которая потребовалась его разуму чтоб осознать то, что он почувствовал, ощутил прилив радости, почти эйфории. Он больше не чувствовал ноющую печень. Пропала теребящая боль в колене. Он снова был орудием Контроля, беспощадным, точным, прекрасным в своем совершенстве. Он снова был главным псом в своре — и инстинкт, внедренный в его тело, инстинкт нечеловеческий, но дремлющий в нем, скомандовал — вперед!
— Здесь! — хрипло крикнул Маан, указывая на пролом в стене, один из многих в темном коридоре.
Его поняли сразу. Кулаки мгновенно оказались рядом, будто соткавшись из темноты, выставили вперед куцые стволы своих автоматов, страшных в ближнем бою. Они действовали молча, без команды, но слаженно, как единый организм, разделенный на несколько независимых отростков.
Маан хотел сообщить в эфир о контакте и предупредить остальные группы, но не успел — лишь почувствовал, что присутствие Гнильца стало ощущаться сильнее, а значит, он стал ближе. Чутье безошибочно подсказывало ему, что это «тройка». Молодая, едва оформившаяся. А потом он увидел самого Гнильца.
Гнилец появился из пролома внезапно, Маан не сразу понял, почему луч его фонаря упирается во что-то пористое, желтоватое, кажущееся в неверном электрическом освещении влажным пятном мха. Потом он увидел появляющиеся из темноты отростки, тонкие, узловатые, неуклюже цепляющиеся за края пролома. Они двигались как-то механически, неуклюже, точно их обладатель еще плохо научился владеть собственным телом.
Когда фонари Кулаков скрестились в одном месте, Гнилец стал виден целиком. Он сохранил значительное сходство с человеком. Пожалуй, его можно было бы даже принять за человека на некотором удалении или в более зыбком свете. Он был необычайно худ, но это худоба казалась не болезненной, а какой-то другой, пугающей, уродливой. Гнилец был так худ, что казалось странным, как он может удерживать вертикально свое тело, не ломаясь пополам. В том месте, где когда-то была талия, его, казалось, можно было обхватить двумя ладонями. Грудь тоже стала уже, стала похожей на вытянутый бочонок, и по тому, как топорщились складки желтой рыхлой кожи на ней, было видно, что ребра Гнильца претерпели много трансформаций, каждая из которых делала их менее похожими на человеческие. Но отвратительнее всего были руки. Они были длинными, невероятно длинными, вытянутыми, и тоже очень тощими. Словно весь запас энергии, полученной из переваренных человеческих тканей, ушел в этот бесполезный рост, превратив конечности в неуклюжие закостеневшие щупальца. Голова, как ни странно, мало изменилась, лишь выпали волосы, а кожа стала такой же отталкивающе рыхлой и желтоватой, как на всем теле.
Гнилец пытался пропихнуть в отверстие свое неловкое тело, и не сразу заметил света фонарей. Может, он был частично слеп, но в этом Маан не был уверен — в глазах выродка, прозрачных и ясных, как у человека, он увидел страх. Настоящий, почти человеческий. Гнилец слабо вскрикнул и попытался отскочить от пролома. Крик был тонкий, какой-то птичий, беспомощный. Конечно, далеко уйти он не успел.
Не дожидаясь его приказа, унтер крикнул:
— Огонь!
Автоматы зарокотали в несколько голосов. Выстрелы были негромкие, ухающие, как будто рядом заработал многоцилиндровый большой двигатель. Маан видел, как Гнильца впечатало в камень и его желтая обвисшая плоть, это жалкое подобие человеческой кожи, стала рваться в клочья, обнажая алое рыхлое мясо под ней и ломкие белые осколки костей. Через две или три секунды все было уже закончено. То, что когда-то было Гнильцом, лежало бесформенным ворохом, из которого выделялись лишь эти бесполезные огромные руки, и Маан только сейчас разглядел, что заканчиваются они не пальцами, а какими-то губчатыми присосками. На всякий случай Маан прицелился и выпустил три пули, целясь в голову. С неприятным влажным хлопком та раскололась на несколько частей.
— Всегда надо… быть уверенным, — сказал он, почему-то оправдывающимся тоном, словно Кулаки могли обидится на него за то, что он сделал их работу, — У некоторых, знаете ли… Очень сильная регенерация.
Унтер понимающе кивнул, опуская автомат. Руки у него не дрожали.
— Я в курсе. Поэтому мы обычно сжигаем все трупы после операции, если от ребят Мунна нет особых указаний…
Он не договорил, по лицу Маана видимо обо всем догадавшись.
— Еще один?
— Да, — выдавил Маан, — По ту сторону… Где-то рядом.
Ощущение присутствия чего-то постороннего не пропало, а значит, Гнилец был не один. Но запах почти тот час стал слабеть.
— Он уходит!
— За ним! — скомандовал унтер.
Все четверо нырнули в пролом, беззвучно, как кошки. Свет фонариков заплясал на стенах, все дальше и дальше. Маан устремился за ними, но отверстие оказалось мало для него, и прошло добрых полминуты, прежде чем он перевалился по другую сторону. К этому моменту Кулаки уже исчезли в мешанине камня и стали, Маан лишь смутно слышал эхо их шагов.
— Ждите меня! — приказал он в микрофон, понимая, однако, что в горячке преследования его могут просто не услышать.
Он побежал следом, сжимая в одной руке пистолет, а в другой — выставленный перед собой фонарь. Пятно света плясало на стенах, едва освещая путь, перед ним вырастали фантастические фигуры, похожие на гротескные, высеченные сумасшедшим скульптором, статуи. В глухом каменном лабиринте чувство направления быстро отказывалось служить, несколько поворотов спустя Маан уже не чувствовал уверенности, что движется в нужную сторону. Спрашивать совета в эфире он не стал, никто из инспекторов не мог ему ничем помочь, даже Геалах с его фотографической памятью.
Ему стало страшно. Сжатый со всех сторон камнем, Маан ощутил себя в огромной западне. Так иногда бывает с излишне самоуверенными охотниками.
— Господин инспектор! — раздался в динамике знакомый голос унтера, — Где вы?
— Хотел бы я знать, — отозвался Маан, бессмысленно водя лучом фонаря по глухой стене, — Я отошел метров на сто, вряд ли больше.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
