разговор краем уха, потом за рюмкой чая хохотал.
— Егор, тебе бы научную фантастику писать. Сенсорная оплата на кассе, оплата улыбкой… Это же… ну ни в какие ворота! Даже в советской фантастике такого нет!
Я сдержанно улыбался и думал про себя: «Будет много на свете такого, друг мой Почемучка, чему тебе предстоит еще не раз удивиться».
Виктор Бабенко мою идеи не оставил, не отложил в долгий ящик как неперспективную. На следующий день аспирант набросал в рабочей тетрадке список вопросов и задач, разрабатывая примерную схему этого фантастического телефона. В восемьдесят пятом Виктор возглавил свою лабораторию. К девяносто третьему Бабенко создал первый серийный советский карманный телефонный аппарат с радиоканалом. Не такой, конечно, каким я помнил из своего будущего, но в полтора раза раньше и узнаваемой формы.
Та самая лампочка Ильича, которой я химичил в первый год новой жизни, после двух лет доводки на Новосибирском заводе пошла в массовое производство. Лет десять она освещала школьные коридоры и подъезды по всей стране, потом её сменили светодиодные лампы, которые наша же лаборатория к тому времени уже отрабатывала на стенде.
* * *
На моё место в образовательном центре в Жеребцово встала Екатерина Борисовна Суворовцева. Решение приняла Аделаида Артуровна Григорян, к тому времени занявшая должность начальника областного образования. Тарабрин, бывший друг и покровитель Григорян, к этому моменту работал уже не в области: ушёл на повышение, как и хотел, только не в Москву, а в одну из союзных республик. По слухам, остался назначением доволен.
Катю Аделаида Артуровна назначала по трём причинам, и я их хорошо понимал. Первая: Суворовцева тянула работу. Вторая: Григорян нужны были молодые перспективные кадры в собственном активе. Третья: если Катя не вытянет, с места слетит быстро, и тогда у Григорян закроются все долги перед Тарабриным. Логика вполне чистая, как у партии: сделала всё, что смогла, не вышло, значит, не та порода.
Катя вытянула.
* * *
Перелом случился в начале восьмидесятых. Страна тогда подошла к рубежу, который пыталась преодолеть: экономика скрипела, старики не уступали кабинеты, молодые подпирали снизу. Среди этих молодых оказались знакомые лица. Те самые обычные советские дети, с которыми мы начинали в Жеребцово строить новую интересную жизнь. Эти мальчики и девушки к восемьдесят первому году подошли к своему тридцатилетию и заняли свои первые серьёзные должности: кто в обкомах, кто в министерствах, кто в институтах, кто в редакциях.
В восемьдесят втором Александр Петрович Филатов внёс мою кандидатуру в комиссию по реформе образовательной системы как представителя Всесоюзной лаборатории. В апреле восемьдесят третьего один из заместителей министра просвещения серьёзно заболел. Об этом мне сообщил Лапшин, по телефону, утром, голосом, в котором я расслышал то, чего не слышал двадцать лет.
— Егор, тебя выдвигают.
— Куда?
— На новую серьезную должность.
На заседании, где утверждали кандидатуру, я не присутствовал. По воспоминаниям одного из участников, Филатов коротко описал кандидата:
— Опытный товарищ, ответственный, человек с земли, знает школу. Создал систему воспитания нового советского человека, заметьте, успешную методику. Товарищи, пришла пора теоретикам уступить место практикам. Министр, не работавший в школе ни дня, занимать этот кабинет не имеет права.
К восемьдесят третьему слово Филатова в Москве уже весило больше, чем подпись большинства тех, кто сидел в зале. Кандидатуру утвердили без голосования по форме «за основу».
Так сельский учитель в тридцать восемь лет оказался в министерском кресле. Самый молодой министр за всю историю Союза, о чём мне напомнили в первое же утро: на столе среди прочих бумаг лежала записка от управделами с биографиями всех тридцати моих предшественников. Самому молодому из них было сорок шесть.
* * *
Реформа, которая позже вошла в учебники как «тихая школьная революция восьмидесятых», революцией не была. Мы ничего не ломали. Мы расширяли, улучшали и достраивали. Школьные советы получили реальные полномочия по уставу восемьдесят четвёртого года. При обкомах создали инициативные ученические группы, которые наравне со взрослыми работали в районных и областных комиссиях. Курсы основ самоуправления, экономики и права вошли в программу седьмого, восьмого и девятого классов. Производственная практика стала не формальной, а действующей: подростки шли на заводы и в колхозы не «для галочки», а на оплачиваемые рабочие места.
Главным, впрочем, стало не это. Главным было то, чего мы не допустили. Государственное финансирование образования не сократили ни на копейку. В той истории, которую помнил я, кризис восьмидесятых ударил по школам жёстче, чем по чему бы то ни было: бюджеты резали, программы рушили, учителей выводили на полставки, школы в малых городах закрывали. В этой реальности такого не случилось.
Один из моих бывших учеников, делая карьеру в высшем образовании, придумал в восемьдесят пятом систему экспорта образовательных услуг. Иностранцы платили за обучение в советских вузах, что давало валютный ресурс, на который содержалось бесплатное обучение для своих граждан. К девяностому году СССР учил у себя около ста двадцати тысяч иностранных студентов. Образование получило такую финансовую подушку, какой у него не существовало с пятидесятых.
Стандартизацию вступительных экзаменов мы провели в восемьдесят шестом. Единая союзная система с независимой проверкой работ, с апелляционной процедурой и с уголовной ответственностью за подлог. Государство контролировало процесс на всех этапах, но впервые за десятилетия в кабинете приёмной комиссии нельзя было зайти «порешать вопросы». Это была самая непопулярная среди номенклатуры мера за весь период, и Филатов лично подписал по ней четыре отказа в пересмотре.
* * *
Зимой семьдесят девятого не случилось и Афгана. На том самом заседании военной комиссии, где вопрос об «ограниченном контингенте» был, как тогда называли, «отработан и подготовлен», взял слово один из заместителей министра иностранных дел, бывший аспирант Лапшина, прошедший через нашу лабораторию в первые её годы.
Говорил минуты три. По стенограмме, которую мне через много лет дали почитать, сказал примерно следующее: «Цена маленькой победы в горах, при нашей нынешней экономике, превышает цену любого политического выигрыша, ради которого нас в эту операцию втягивают. Если мы пойдём, мы будем выходить десять лет, и выйдем не теми, кем входили». Сказано было от лица не своего ведомства, а от себя лично, что в комиссии тогда не приветствовалось. Через две недели голосование в Политбюро дало результат, на который никто не рассчитывал. Войска не пошли.
Весной восемьдесят шестого устоял и Чернобыль. Четвёртый блок Чернобыльской АЭС, который должен был войти в историю под этим именем, выводили в не регламентный режим планово, по тому же графику, который я помнил по своей прошлой
