же, ваше благородие, — возмутился тот, — он же весь в кровище да гное. Руки потом отмывать… А не ровен час, казенная форма устряпается.
— Живо! — рявкнул Афанасий, и подьячий подскочил к нему.
Наконец сеть поддалась, и Афанасий стянул ее и отбросил в сторону.
Тело черта выглядело как комок разлагающейся плоти. Куски ее так и остались на сети, кое-где оголились кости.
Афанасий достал кинжал, резко и быстро полоснул черта поперек живота и, сунув в разрез руку чуть не по локоть, вырвал изнутри серебро.
— Батюшки-светы… — Подьячий отступил и, со страху не понимая, что делает, отер руки о чистые штаны. И тут же выскочил наружу, зажимая рот. А Афанасий же, не воспользовавшись кольцом, поднял кинжал и демонстративно проколол себе палец.
— Ты что же… — начал было граф, отскакивая к стене и выставляя щит, но Афанасий лишь взглянул на него с легкой усмешкой.
— Не волнуйтесь, ваше сиятельство, — он показал руку, — тут в основном его кровь, не моя.
Он потер раненым пальцем остатки чертячьих десен, с удовольствием отметив, что Владимир начинает пробуждаться. В этот момент дверь распахнулась, и в чертячью ворвался давешний копиист. Смущаясь сиятельного присутствия и раскланявшись, он робко подошел к Афанасию.
— Клади сюда, — велел ему Афанасий, взглядом указывая на покупки. — А сам становись сзади. Ежели начну падать, усади на пол. И бей по щекам, пока не очнусь.
— Да как же можно, ваше благородие? — заволновался парень.
— Можно, — сказал Афанасий и, встав на колени над чертом, положил руки ему на голову и грудь и закрыл глаза.
Благодаря запрещенному зелью сил, к счастью, хватило.
Через некоторое время Афанасий почувствовал, что чертяка больше не балансирует на грани жизни и смерти. Колдун открыл глаза. В чертячьей остались только он, копиист и черт. Граф изволил отбыть по своим делам.
— Я видел, ваше благородие! — воскликнул парень. Его глаза выпучились от восторга. — Плоть вырастала прямо на костях! А потом появилась кожа!
— Давай молоко, — сказал ему Афанасий. И, разжав черту зубы, велел:
— Лей!
Через некоторое время глотка черта задергалась, и он начал глотать.
Они влили полную крынку, после чего настала очередь яиц.
— Разбивай прямо в рот, — вновь разжимая черту зубы, приказал Афанасий парню.
Вскоре обе дюжины закончились.
Черт лежал на спине и смотрел в потолок широко открытыми незрячими глазами.
Афанасий коснулся его лба.
— Владимир, ты меня слышишь?
Черт моргнул, и его взгляд стал осмысленным.
— Братец, — сказал Афанасий копиисту, — последнее к тебе поручение, сходи узнай, где его одежда.
Когда копиист вернулся с узелком под мышкой, чертяка уже сидел и оглядывал комнату, будто заново узнавая ее.
— Одевайся, — приказал ему Афанасий. Чертяка поднялся и начал одеваться медленно, почти как человек. Потом подошел и встал, как положено, за левым плечом хозяина. Афанасий же полез за пояс и достал серебряный рубль.
— Держи, заслужил. — Он протянул монету копиисту.
— Ну что вы, ваше благородие, — засмущался парень, — не нужно. Это было так интересно, я такого ни в жисть не видывал. А нельзя ли… Я и за скотиной присматривать умею… Свиньи там, коровы… да и черта покормить смогу… Вот бы мне пойти в услужение к колдуну…
Афанасий тут же почувствовал недовольство чертяки. Что же, выходит, оклемался. Усмехнувшись, колдун всучил парню рубль.
— Домой пойдем, — сказал он Владимиру, — отпуска нам не видать, да хоть, может, отлежаться позволят.
Глава 12
Захват императора Владимира
…Ворот парадного мундира так давит на шею, что трудно дышать. Хочется вцепиться в него, вырвать золоченую пуговицу, освободить горло, грудь… легкие.
Парадный меч на поясе, проклятый японский меч весит, наверное, тонну.
Он подходит к зеркалу. Нет, он еще не старик. Совсем не старик, если смотреть издалека. Но если подойти ближе… Эти глаза, этот взгляд, эти опухшие нависшие веки… как будто ему не пятьдесят четыре, а все восемьдесят, а то и сотня. Как давно он перестал спать? Перестал засыпать один?
…Как давно все это началось?
— Ваше императорское величество?
Чей это голос из-за двери? Министра дворца? Да, похоже. Он с трудом прорывается через пелену, окутавшую разум. Вдохнуть, еще раз. Нет, эта чертова пуговица, почему она такая тугая? Ох, вот так полегче.
— Не входить! — рявкает он, удивляясь, откуда в его голосе столько силы.
Никто ничего не должен заподозрить. Никто. Ничего. И никогда. Все эти годы он играет свою роль. И, о да, надо отметить, играет ее отлично.
…Так когда все началось? В тот день, когда он, услышав крик жены и сердцем, всем нутром понимая, что просто рожающая женщина ТАК не кричит, ворвался в спальню, расшвыряв врачей и акушеров? Чтобы услышать, нет, собственными глазами увидеть приговор? Своей семье, своему роду. Себе. Тогда, в тот день, сжимая в руках мертвого, давно уже погибшего своего ребенка… почему он не умер вместе с сыном и женой?
…Все равно исход один. И если нет никакой разницы, то…
Нет, конечно же, все не так. Кого он пытается обмануть? Это началось гораздо раньше, в этой самой Алой гостиной.
…Восемнадцать лет и терпкий вкус вина на губах. И веселый задорный смех друга Аркадия, разглядывающего очередную японскую гравюру.
— Вот это красавица, аха-ха-ха, ты посмотри только. — Товарищ пытался пальцами сдвинуть собственные брови на лоб, смешно пучил глаза и делал губы уточкой, карикатурно изображая японку с картины. Это и правда выглядело уморительно, и Владимир засмеялся. Хотя ему почему-то было обидно за давно умершего художника.
Как будто это над его картиной потешаются. Но это Аркадий, он высмеивает все и всех, глупо обижаться. Тем более это просто гравюра со стены, тут много таких, гостиная оформлена в восточном стиле. И Аркадий еще не видел тигра, тот висел у него за спиной. Но и до тигра дойдет очередь этим вечером. И Владимир просто взял бокал и пожал плечами:
— С твоими мозгами, заучка, куда до понимания искусства?
Отец отбыл в Петербург и планировал остаться там до самой Пасхи. А из окна нового дворца было видно, как достраивают его левое крыло, и именно поэтому он и Аркадий здесь, в Омске, а не в поместье Авериных, как обычно на каникулах. Владимир очень хотел показать другу дворец: тот получался очень красивым и современным.
