Заслужил, подлюка!
— Все начали шутить, что вы его прокляли, — продолжала Мойра, — а он побагровел, велел меня бросить под стражу, и что потом… разберется. Но вы ведь не позволите, правда, Луди? Я… я лучше просижу до конца своих дней у постели козла Оуэна, чем…
Вот тут ее и вывернуло. На платье, по закону. На побитые ноги, и до боли в костях отозвалось колено. В него что-то залили вчера солдаты, прельстившиеся сокровищами… Вчера ли?..
— Конечно, не позволю… — поискала Элоди руку девушки, и та подставила ладонь, пожала крепко и тепло. — Он… не посмеет, обещаю.
— Мистер Ривз сказал, раз такое дело, чтобы меня в башню тоже, до выяснения обстоятельств, и чтоб я там в наказание о пленнице позаботилась. Я и не думала… что это будете вы. Как оно случилось? Вы же богиня, ведьма, селки! Вы… вы замуж вышли… Где же доктор?..
— Доктор… доктор добывает ногу для козла Оуэна…
— Но он точно придет за вами. Может… может и меня вытащит?..
Лучше… лучше пусть не приходит… Что будет, если он придет?.. А если не придет?..
Нащупала колечко. Теплое…
Нет, он, конечно, не сможет не прийти… Элоди трясло. Это просто горячка. Она простудилась в траве. И голову разбила. Мойра взялась обтирать ей лоб, и шею, и поить, и это было больно — губы были искорежены чем-то… Верно, ей же рот перетягивали. Мойра приговаривала дрожащим голоском:
— Капитан приходил вчера, но вам так плохо было, совсем били судороги, я боялась, что вы кончаетесь, и… и какая у Дулайна тогда надежда?.. Их преподобие Уэллс тоже был — ох и страшный он! — и говорил, что вашу душу мучает дьявол, а мистер Ривз приказал не трогать вас, пока не поправитесь, и не будете в состоянии говорить. Разрезал веревки, дал немного воды и хлеба, сказал заботиться о вас, пока это надо… — девушка тихонько заплакала. — Поэтому не умирайте, пожалуйста! И… сделайте что-нибудь…
Элоди вздохнула. Бедная Мойрин тоже натерпелась…
— Иди сюда, — открыла она объятия.
Белокурая Мойра, всхлипывая, прижалась, да так, что дух едва не выпорхнул туда, куда ему рано пока.
— На так сильно… У меня ребра сломаны… — прохрипела Элоди. — Я… пока я могу только спеть. Хочешь?..
— Да… — спрятала Мойрин лицо у нее на плече.
«Маленькая отважная ведьма» — так он говорил. Каждая женщина — она немного ведьма. Немного маленькая, и иногда очень много — отважная…
Он с брода пришел, что на Черной реке:
Сапоги все в грязи, рука на мече.
Улыбка — как буря над горным хребтом.
Сказал мне: «дева, налей, пока дремлет твой дом».
Поведал о войнах и короле.
О смерти, что ворон несет на крыле.
Я зашила рукав, где кинжал плоть достал,
Легко шрама коснулась — он весь задрожал.
Мойрин любила эту песню. И подхватила уже на припеве:
На Черной реке растет Роза,
Цветет она в залах, где смех.
Его боль забрала,
Он лишь имя назвал
И ушел со сменой погоды.
На Черной реке растет Роза.
Лепестки, пахнет кожею эль.
Она ждет весну,
Служит он королю,
И их письма реки смоют воды.
— Нас стережет священник — солдаты и мистер Ривз веселятся в пабе… — прошептала Мойра. — Давайте громче… Расшевелим этого черного индюка, а то он возомнил, будто он Бог на земле.
Элоди ошиблась с временем дня: свет, который казался таким пронзительным, принадлежал лучу рассвета. В решетку башни несся пронзительный ветер, свистел в ушах — или оно само свистело от удара? — и были видны разноцветные дома Дулайна, разбросанные по холмам, и серая сеть зеленых квадратов земли, и вечный океан. В воздухе кружились вороны, но что нам вороны, когда жизнь — сильнее?
С седых горных вершин спустился к нам снег.
Зимой мерзнет душа и огня меркнет свет.
Смастерила кушак для него из тряпья.
На железо и плоть обменяла себя.
Крестом он поклялся, что носил на груди:
«Я к жатве вернусь, дорогая, ты жди».
Танцевали всю ночь, и сгорела свеча,
Остались лишь тени: он, песня и я.
* * *
Песня его ведьмы-селки разносилась достаточно отчетливо, чтобы обвинить его мерзкое преподобие во лжи. Да и стрелка компаса не врала. Он никогда не видел, чтобы стрелка компаса была в состоянии показывать вверх. А эта — показывала.
И не будет он разбираться, наука это, магия или любовь.
— Никого не укрываете⁈ — прогремел рассерженный, утомленный до смерти Эдмунд. — А кто же поет там, на башне?
Преподобный Уэллс был вне себя от такого обращения. А особенно — от того, что ему угрожали. Деревянной ногой Мелвина — вот все, что нашлось подходящего в сумках. Ну, у нее отличная железная набойка.
— Это ведьма, осужденная на смерть. Как видите, она даже смерти не боится, — и он перекрестился. — Я прибыл, чтобы избавить слуг Божиих от таких, как она.
Он устал, он хотел спать, есть, валился с ног и переживал за свою ведьму. Которую осудили на смерть эти… господи прости, дурные сасанахи.
— И что же она сделала такого колдовского?
— Позвала камни, и они ответили светом. У нее был черный кот. Красное платье. Она прокляла капитана военного отряда.
— Знаете, ваше преподобие, черные коты иногда рождаются на свет. Красные платья шьют и надевают ко двору. Камни светятся от взаимодействия со светом — спросите Роберта Бойля, как в Лондон вернетесь. А что натворил капитан?
У него уже скулы сводит от ярости, как только он подумает, что. Священник замялся. Не хочет говорить. Дело ясное. Эдмунд насмотрелся на тех, кто имеет власть и не имеет мозгов. Или имеет их не в надлежащем тому месте.
— Домогался? — потемнел Хейл лицом, сжимая протез.
Священник вздрогнул, проследив за угрожающим жестом.
— Вы выражаетесь слишком уж грубо…
— Выходит, святая церковь покрывает такое поведение? — приподнял доктор бровь. — Что ж, я извещу короля.
— Короля⁈.
— Да, у меня с ним довольно тесное знакомство. Пускай узнает, какой беспредел творит его церковь в далеких землях. Знаете, ему на ваш фанатизм плевать с высокой яблони. Не знаю, что вас может ждать. Пропустите! Женщина ранена?
— При ней есть служанка, она ее выхаживает, да и она в состоянии петь, как слышите…
— Если не хотите, чтобы я проклял вас
