искать?
– Везде-повсюду.
– А Глеб этот твой что же?
– А что Глеб?
– Понравился он мне, обходительный.
– Тебе все мои ухажеры нравятся.
– Вот и неправда, Борис этот твой не нравился вовсе.
– Это потому, что я еще маленькая была, – засмеялась Марго. – Знаешь, я так рада, что дома.
– Я тоже рада, – всхлипнула мать. – Уж больно тоскливо одной. Вечером сижу, сижу перед телевизором, смотрю ерунду всякую, про футбол, про посевы. И смотреть неохота, а не смотреть – так вовсе с тоски помрешь.
Марго обняла мать, пообещала в ближайшее время никуда не уезжать и ушла к себе. Мать была права: надо было решать, что делать с Глебом, надо было устроиться на работу и надо было понять, где и как искать дальше. Вот уже несколько месяцев каждый день ей приходилось что-то решать, делать выбор, важный или неважный, но большей частью необратимый, и необходимость эта выматывала так сильно, что ни на что другое сил не оставалось. За все это время она не написала ни строчки, и это беспокоило ее куда больше, чем поиски работы и отношения с Глебом. Жизнь, в которой не было Глеба, была возможна, выжила же она без Борьки, плохо, но выжила. Но будущее, в котором она не писала, было пустым и бессмысленным.
Вечером она добежала до телефонного автомата, позвонила Глебу, договорилась о встрече. В четверг с утра проснулась рано, подошла к окну. Мимо шла крошечная девочка в коричневой школьной форме, в белом фартучке, с двумя огромными бантами и букетом гладиолусов в руке. Девочка была похожа на Чебурашку, и Марго хихикнула, но тут же остановилась, чувствуя, как сердце пропустило удар. 1 сентября. Ее седьмые классы, теперь уже восьмые, наверняка сейчас идут на линейку, и Костя Тарасов надевает белые перчатки, готовясь вынести школьное знамя, и Света Трифонова повторяет про себя стихи, а Нина Анатольевна перечитывает речь – и все это без нее, без Марго. Пока она была внутри, школьный мир казался ей лицемерным и душным, часто жестоким, она ушла из него сама, но почему-то все равно было грустно.
Сев за стол, она вырвала из тетрадки листок и задумалась, кем она может работать. Учительницей? Исключено. Журналистом? Лучше всего, но надежда невелика. Три года назад были хотя бы статьи в студенческой многотиражке, сейчас и этого нет. Аспирантура? Даже если ее возьмут, научная работа никогда не привлекала ее. Никакие поэты и писатели, прошлые и настоящие, никакие языки, древние или современные, не были ей так интересны, как живая, сегодняшняя жизнь. Оставалась библиотека. Без специального образования вряд ли ее возьмут, но попробовать все равно стоило.
Достав университетский выпускной альбом, она долго листала его, разглядывала фотографии, вспоминала веселую студенческую жизнь, размышляла, кто может помочь с работой. Начать она решила с Люськи Островской – Люська была очень деловая, но добрая и легкая, они всегда хорошо ладили и даже встречались несколько раз после университета. Работала Люська в Центральной городской библиотеке, самой большой и старой в городе, и это было хорошо. В списке телефонов на последней странице альбома она нашла Люську, записала номер.
На тот же листок она записала телефон Миши Кострикина. Если с Люськой ничего не выйдет, придется звонить ему. Красавец, отличник, спортсмен и бессменный комсорг Миша отличался удивительным умением точно угадать, что от него ждут. Неважно, кто ждал – преподаватели, секретарь райкома или одногруппники, – угадывал он быстро и точно. Проработав всего год в «Вечернем Корачеве», он сделался влиятельным собкором большой столичной газеты. Марго не любила его, за Мишиной постоянной готовностью помочь ей всегда виделся спокойный трезвый расчет, эдакий набор очков на возможное будущее, но выбирать не приходилось.
Раньше шести звонить не было смысла, она достала из ящика завернутую в кальку Ринину рукопись и принялась переписывать дальше. Это было почти что как писать самой – давно забытое любимое ощущение, легкий бег хорошей ручки, любимый запах свежей бумаги. Ручки у нее всегда были хорошие, особенно последняя, «Пеликан», чья светло-зеленая эбонитовая гладкость так приятно ощущалась в руке и чей металлический зажим и вправду напоминал ей пеликаний клюв с двумя точками-глазами.
К вечеру Марго дописала, снова тщательно завернула в кальку распадающиеся листы, убрала в ящик и задумалась. То, что она называла книгой, было на самом деле обычным девчачьим дневником, который есть у каждой второй девчонки в пятнадцать-шестнадцать лет. Но не каждая девочка умела писать так хорошо, с такой цепкой наблюдательностью, с таким суховатым и в то же время теплым юмором, не каждой выпадало пережить то, что пережила Рина. Перед ней была хорошая книга, уж это она понимала, в этом разбиралась, и жалко было, что книга осталась недописанной, и ужасно хотелось придумать ей конец. Она перелистнула переписанную копию в начало. Как могла бы называться такая книга? Перебрав несколько названий, она придумала: «На холме и под холмом». На холме была деревня, под холмом местечко, но название нравилось Марго не только из-за географической точности. Открыв копию на первой странице, она написала крупными печатными буквами «На холме и под холмом», закрыла рукопись и пошла ужинать.
После ужина позвонила Люське. Та обрадовалась, предложила встретиться, Марго честно призналась, что звонит не просто так, а по поводу. Люська сказала, что повод – это даже лучше, потому что тогда Марго точно не будет откладывать и переносить, и велела приходить завтра прямо в библиотеку.
Утром, надев новую блузку и любимые джинсы, Марго поехала в библиотеку. Люська ждала ее у входа в арку, потащила за собой, бросила небрежно вахтеру на выходе из арки: «Это со мной», и вахтер почтительно отозвался: «Хорошо, Людмила Кимовна».
– Ты что, начальник? – удивилась Марго.
– Я – все, – на ходу деловито объяснила Люська. – Директор наш здесь в ссылке, ты не думай, это не мои домыслы, он сам так говорит, он был вторым секретарем горкома, а потом его сюда назначили. Он вообще ничего не смыслит, так что все на мне. Штат маленький, работы много, не справляемся совсем.
– Я как раз хотела спросить тебя насчет работы. Я работу ищу.
– Тебя что, уволили? – быстро спросила Люська.
– Ну почему сразу уволили? Сама ушла.
– Извини, я просто подумала… – смутилась Люська.
– Что я опять ляпнула что-то не то и не там? – подхватила Марго.
– Не ляпнула, а сказала правду. Все боялись, ты не побоялась.
– За что и получила.
– Жалеешь?
– Да нет, наверно, – подумав, сказала Марго. – Что толку.
Они прошли через двор, вошли в широкие резные двери, поднялись по массивной чугунной лестнице и теперь
