долгим поцелуем, что проходивший мимо парень присвистнул.
– Не обиделась, – облегченно выдохнул он, когда она его отпустила.
– Давай сядем, – предложила Марго. – Я должна рассказать тебе все по порядку. Это длинная история, но…
– Конечно, – с готовностью откликнулся он, – конечно.
Под конец она охрипла и начала кашлять. Глеб тут же набросил ей на плечи свою куртку, и долго они сидели молча, слушая низкий, глухой, чмокающий голос реки. Фонари на том берегу отражались в реке золотыми колоннами, и казалось, что под водой живет своей отдельной жизнью прекрасный золотоколонный светлый город, защищенный речной броней от всех бед и напастей.
– Досталось тебе, – сказал наконец Глеб.
– Знаешь, я когда ехала туда, я думала, если все погибли, значит, там будет такая Хатынь, сожгли же целую деревню. И я готова была к этому, я читала про Хатынь, мы в школе учили. 147 человек, 75 детей, я помню, все помнят. А там совсем рядом Плещеницы, километров двадцать, не больше, я в архиве нашла. И там тысячу евреев расстреляли, и ничего, в учебниках не учат, стихов не пишут, памятников не ставят. Почему так?
– Но ты же сказала, что в этой Бринцовке есть памятник.
– В Брицовке, – механически поправила Марго. – Есть. Советским гражданам.
– И что, чем это плохо, памятник советским гражданам? В Хатыни тоже не написано, что памятник белорусам, верно? Люди погибли, им поставили памятник, какая разница, написано на нем «евреи» или не написано?
– Я не знаю, какая разница, – призналась Марго. – Я не могу понять пока. Но я знаю, что она есть.
Снова долго молчали.
– Я тебе не писал, потому что не получалось найти слова, – сказал он. – Я даже думал отправить тебе пустой лист, но не решился.
– Зря, – засмеялась Марго, – это было бы здорово.
Домой она вернулась под утро, пробежала на цыпочках в свою комнату, но спать не хотелось, она залезла на подоконник, обняла колени руками. Все было хорошо, даже замечательно, но ее не оставляло ощущение непонятной тяжести, нависшей угрозы, как бывало перед экзаменами, когда времени оставалось мало и она понимала, что готовиться надо, но заставить себя не могла и так и ходила с неприятным тяжелым чувством неотвратимого наказания. Потом она сдавала экзамен, сдавала хорошо, чудом умудряясь за два-три дня впихнуть в себя все недовыученное, и неприятное это чувство уходило. Забывалось, чтобы вернуться перед следующим экзаменом. Странное чувство, что все в ее жизни могло быть иначе, лучше, интереснее, правильнее.
III
Утром, наскоро выпив чашку чая, она занялась делами. Все привезенные заметки разложила в три плотных конверта с надписями «Краверские», «Рихтеры», «Общее», конверты уложила в папку. В зеленой тетрадке на чистом листе вывела большими буквами «Список дел», пониже написала «Работа», трижды подчеркнула и задумалась. Люська велела позвонить через неделю, надоедать ей ни к чему. Что будет, то и будет, и не стоит расстраиваться заранее.
Во второй строчке написала «Ленка». Надо позвонить, узнать, как у нее дела, где она, и, если в Корачеве – встретиться. Заодно узнать, может, одной из ее многочисленных приятельниц повезло и в какой-нибудь забытой богом больнице нашли запись о пострадавших в аварии Рихтерах Самуиле и Лее.
В третьей строчке написала «Милиция» – надо узнать, как получить доступ к архиву МВД. Во всяком случае, попробовать.
И надо начать писать. Просто записать на бумаге все случившееся с ней в Белоруссии, обычная сухая хроника, рассказы Катерины, Маломедовой, Софьи Ивановны. И не забудется, и может пригодиться, кто знает…
Мать возникла в дверях, сказала:
– Все утро пишешь. Роман, что ли, строчишь?
– Если бы роман, – грустно сказала Марго. – Это так, заметки, чтобы не забыть. Мам, я пойду Ленке позвоню.
– Ой! – всплеснула руками мать. – Я ж тебе не сказала. Нам телефон ставят, дожили, дождались, на той неделе мастер приходил, такой пожилой, обходительный. Все мне объяснил. В Ленинском районе новую подстанцию открыли, у них номера остались, вот нам и дают, кто уже давно на очереди. А мы-то, мы-то уже семь лет, восемь почти.
– И когда поставят?
– Сказал пятнадцатого придет, с утра. Я говорю: приходите, когда хотите, на пенсии я, с работы не отпрашиваться. А он удивился так, разве вы на пенсии, говорит, в жизни бы не подумал, такая моложавая дама. Представляешь, так и сказал: моложавая дама.
Мать хихикнула, Марго чмокнула ее в щеку, сказала:
– Чем меня замуж гнать, лучше сама выходи, – и выбежала из кухни прежде, чем мать кинет в нее полотенцем, а то и чем потяжелее – под горячую руку мать могла.
Ленка была дома, отсыпалась после дежурства.
– Можно я часам к четырем подъеду, теть Вера? – спросила Марго.
– С каких это пор ты разрешения просишь? – изумилась тетя Вера.
Пообещав приехать обязательно и привезти тете Вере материных пирожков, Марго постояла еще немного у телефонной будки, размышляя: может быть, все-таки позвонить Люське, напомнить о себе. Решив не звонить, она пошла в сторону дома. Кто-то вдруг окликнул ее, закричал громко на всю улицу:
– Маргарита Алексеевна!
Она завертелась на месте в растерянности, не понимая, кто зовет. Из ближайшего подъезда выскочил Калюжный, встрепанный, запыхавшийся, выговорил с трудом:
– Здравствуйте.
Марго поздоровалась, разглядывая его с интересом. Все школьное, ученическое слетело с него за два месяца, остался высокий, широкоплечий, довольно симпатичный парень.
– Я у приятеля был, – немного отдышавшись, сказал он. – Мы на балконе сидели, и я вас увидел. Давайте я вас провожу.
– Да провожать-то некуда, вон мой дом.
– Тогда давайте в сквере посидим, – робко попросил он, и Марго не смогла отказать. Все еще чувствуя ответственность за него, молча пошла следом в соседний сквер, села на деревянную тяжелую скамью, чьи чугунные боковины с детства напоминали ей кошек с задранными хвостами.
Он молчал, и Марго, вздохнув, заговорила сама:
– Как дела, Игорь, ты поступил?
– Поступил на мехмат, – сказал он. – Общагу дали.
– Поздравляю.
– Говорят, вы из школы ушли, – произнес он, не глядя на Марго.
– Ушла.
– Что так?
– Можно сказать, из-за тебя, – усмехнулась Марго. – Ты помог мне понять, что в учителя я совсем не гожусь.
– Как это? – испуганно спросил он.
– За два года классного руководства я так до тебя и не достучалась. Так и не поняла, чем ты живешь и как. А учитель обязан знать, чем живут его ученики.
– Не нужно вам в мою жизнь лезть, ни к чему. Ничего хорошего вы там не найдете, только смотреть на меня не захотите.
– Господи, Игорь, можно подумать, что ты просто Джек-потрошитель какой-то, – улыбнулась Марго.
Он резко встал,
