зашушукался.
– Я думаю, что отношения Пашко и Маринки могли вырасти в серьезное чувство, если бы не война, – сказала Марго.
– Вы не верите, что в пятнадцать лет можно испытывать настоящее чувство? – глядя в пол, спросила девочка из второго ряда.
– Я верю, – сглотнув, ответила Марго, – конечно, я верю.
Домой она пошла пешком, после таких встреч она всегда ходила пешком, сбрасывала напряжение. Публичность по-прежнему давалась ей нелегко. Каждая такая встреча была напоминанием, неприятным, острым напоминанием о том, как калечили книгу в издательстве, как меняли гетто на колхоз, Рину на Марину, как стирали всякое упоминание о еврейской жизни. И как не получалось убедить, отстоять, как мало стоил ее острый ум и независимый нрав.
Вечер был сухой, морозный, она растерла замерзшие уши, вспомнила, как мать пугала ее в детстве менингитом, если будет ходить без шапки, вспомнила, что уже три дня не была у матери, и повернула налево.
Весь последний год мать болела, лежала по больницам, лежала дома, занимала все меньше места в пространстве, повторяла часто со вздохом:
– Кому я теперь нужна, у тебя муж есть, тебе теперь не до матери.
От предложения Марго съехаться, обменять две однушки, свою и Глебову, на трехкомнатную квартиру, мать отказалась однозначно и резко:
– Теща издали хороша, в народе-то как говорят: был у тещи, да рад утекши.
Главной материной радостью теперь был большой дорогой альбом для рисования с листами из плотного матового картона. Туда она наклеивала вырезки из газет с упоминанием Марго и ее книжки и мечтала, чтобы Марго приняли в Союз писателей. Ей представлялось, что Союз писателей – это не просто профсоюз, но некая легитимация, официальное признание статуса. Только члены Союза писателей на вопрос «кем вы работаете?» могли отвечать – писателем. Марго посмеивалась, но не спорила. Для того чтобы вступить в Союз писателей, нужна была еще одна книга. С книгой не получалось, и она знала, почему не получалось, хотя не призналась бы в этом никому на свете, даже матери, даже Глебу.
Как бы она ни уговаривала себя, что найденная рукопись была лишь толчком, как бы ни высчитывала, сколько страниц она переписала практически заново, сколько подправила и добавила, где-то на самом дне сознания жило в ней убеждение, что книга – не ее, что она всего лишь редактор, хороший, талантливый даже – но только редактор. Убеждение это мешало спать, мешало радоваться, мешало писать – мешало жить. Ей хотелось вернуться на два с половиной года назад – и не послать в редакцию рукопись.
Выйдя на набережную, она присела на лавочку, вытащила из-за подкладки сумки пачку, выкурила сигарету. Глебу не нравилось, что она курит, и прятаться от него надо было еще тщательней, чем от матери. Докурив, она бросила в рот леденец-дюшес, потерла руку о липкий фантик, вздохнула, встала и пошла дальше. С Глебом было так же, как и с книжкой, – вроде бы все хорошо, но почему-то нехорошо. Наверно, и причина была та же самая – он был суррогатом, заменой чего-то настоящего, что она потеряла и никак не могла найти. Но, как и с книжкой, колесо невозможно было повернуть назад, и оставалось просто жить и ждать, куда вынесет судьба. Глянув на часы, она пошла быстрее, если заскочить к матери, то домой она придет совсем поздно. Глеб давно уже дома и ждет ее к ужину, сколько она ни просила, без нее он ужинать не садился, утверждая, что ужин – это главная семейная трапеза.
– Представляешь, спустя двадцать лет почтальона нашли, и все письма при нем, все треугольники, – сказала мать, едва Марго вошла в комнату. – Может, и моего Андрюши письма пропали, а кто-то найдет, читать будет, слезами обливаться.
– Пока что слезами обливаешься ты, – заметила Марго. – Ты что, «Два капитана» читаешь?
– Кино я смотрю, – сердито сказала мать. – Хорошее, грузинское, «Не верь, что меня больше нет» называется. Там в горах почтальона военного нашли. Спустя двадцать лет почти.
– А что почтальон делал в горах? – поинтересовалась Марго.
Мать фыркнула сердито, отвернулась к экрану, но фильм уже кончался, по экрану плыли титры, кучерявые грузинские буквы были похожи на крошечных балетных танцоров.
– Ну вот, – расстроилась мать, – конца не увидала.
– Все кончилось хорошо, – сказала Марго. – Письма нашли адресатов, но не всех, потому что некоторые скончались от горя и от ран. Самое интересное письмо даже напечатали в газете, и оно помогло однополчанам найти друг друга.
– Ты что, смотрела? – удивилась мать.
– Да, – сказала Марго. Фильма она не смотрела, но так было проще. С юмором у матери по-прежнему было туго. – Как ты живешь, мам?
– Да нормально живу, нечего было и приезжать, позвонить могла. Муж-то, поди, дома некормленый сидит.
– Мама, Глеб – взрослый, самостоятельный человек, он вполне может открыть холодильник, достать суп и картошку и подогреть.
– А жена на что?
– Для земных удовольствий, – не удержавшись, брякнула Марго, и мать посмотрела неодобрительно. Марго чмокнула ее в щеку, сняла плащ, бросила на спинку кресла, спросила:
– Мам, никаких писем для меня не было?
– Да нет вроде, – припоминая, нахмурилась мать. – Что за письма ты ждешь, из редакции, что ли?
Марго кивнула. Писем не было, и это была еще одна заноза, мешавшая жить. Поиски зашли в тупик. Ленкины приятельницы, обшарившие все городские больницы, до которых смогли добраться, выяснили, что в тринадцати из семнадцати больниц не сохранились архивы 1954 года, а в двух из четырех больниц, сохранивших архивы, никаких упоминаний о молодой паре, погибшей в аварии, не было. Оставалось еще две больницы, до чьих архивов добраться не получалось, и надежд на то, что этот путь куда-то приведет, у Марго не было.
Раздобытая в старой газете фотография Марцинкевича, отца Игоря Калюжного, не имела ничего общего с портретом Бабарыко, нарисованным Маломедовой, Горохова так и не нашла ничего нового в белорусских архивах. Вспомнив о Гороховой, Марго встрепенулась, спросила мать:
– Ты помнишь, Женя к нам в воскресенье приходит?
– Уж небось помню.
Женя Гохберг матери нравилась. Иногда Марго думала, что для матери Женя была бы идеальной дочкой – тихая, спокойная, симпатичная, вежливая, коса до пояса, увлекается бальными танцами, собирается стать учителем немецкого. В Жене было все, чего матери не хватало в Марго, и мать покровительствовала ей с удовольствием – набивала сумки пирожками, котлетами и пельменями, давала хозяйственные и жизненные советы, а когда год назад Женя сильно простудилась, заставила Марго забрать ее из общежития к ним домой и неделю самоотверженно Женю выхаживала. С Женей они обсуждали фильмы, вроде сегодняшнего
