грузинского, Женя советовала матери, какие книги взять в библиотеке, и прошлым летом мать совсем было собралась в Белоруссию к Гороховым на дачу, но так и не выбралась из-за свадьбы. На свадьбу мать Женю тоже пригласила. К удивлению Марго, она пришла не одна, а с мальчиком. Мальчик был худой, ушастый, кудрявый, носатый, в больших очках, которых он стеснялся и то надевал их, то снимал, беспомощно глядя на расплывающийся мир большими выпуклыми глазами. Он так вдруг напомнил Марго Борьку, что пришлось бежать в туалет и там успокаиваться. Прибежавшей следом Ленке Марго сказала, что хочет подтянуть колготки. Ленка вздохнула, но говорить ничего не стала, ушла.
Борьку забыть не получалось. Она уговаривала себя, что прошло шесть лет, он наверняка давно и прочно женат, иначе она услышала бы от него хоть полсловечка, несмотря на все запреты. Она напоминала себе, что годы идут, убеждала себя, что из двоих всегда кто-то любит сильнее, и это необязательно должна быть она. Это мог быть и Глеб. Глеб и в самом деле был очень хорош. В сущности, у него имелся только один недостаток – он был не Борька.
На третьем курсе Борька вдруг сказал ей:
– Если мы поженимся, ты сможешь уехать с нами.
Он поймал ее в университете между парами, прибежал из своей прачечной, красный, запыхавшийся, взъерошенный.
– Ты мне предложение делаешь? – засмеялась Марго, уверенная, что он шутит.
Но он не шутил, он рухнул на колени, на снег, посреди площади между главным зданием с его белыми колоннами и новым многоэтажным корпусом, и достал из кармана пальто маленькую коробочку. Испугавшись, Марго быстро толкнула его и упала рядом, громко смеясь, чтобы идущие мимо любопытные студенты поняли, что это просто шутка, два старых товарища резвятся в снегу.
– Ты чего? – удивился Борька.
– А ты чего? – прошипела Марго. – Ты с ума сошел, надо мной теперь весь факультет будет смеяться.
– Но ты согласна? – спросил он. Как всегда, его занимало главное, и только главное, мелкие подробности жизни никогда не были ему интересны.
– Нет, – сердито фыркнула Марго. – Во-первых, так не делают, во-вторых, куда я мать дену, ты не подумал?
– Я подумал, – быстро сказал он. – Она тоже будет член семьи. Я должен еще это уточнить, но…
Марго не стала больше слушать, поднялась, забросила сумку за плечо и быстро пошла ко входу в главное здание. Истфилфак учился в новом корпусе, но до массивных дубовых дверей было ближе, чем до стеклянной вертушки, к тому же в новый корпус пускали всех, а в главный, где сидело все университетское начальство, – только по студбилету, и она позорно сбежала, спаслась от Борьки в высоком просторном вестибюле, увешанном старинными портретами в позолоченных рамах. Академики на портретах смотрели на нее осуждающе, старинные часы тикали сердито и нервно, ей было стыдно и грустно, очень грустно. Она вдруг поняла, что выезд, за который вот уже шесть лет боролась вся Борькина семья, – это не просто привычное, слегка надоевшее слово, он и в самом деле может случиться, этот выезд. Что же тогда будет с ними, с Борькой и с ней? Хотелось плакать, но она так долго отучала себя плакать, что слезы не текли. Пройдя широким темноватым коридором, она вышла во внутренний двор, села на скамью в крытой галерее, достала сигареты. На пару все равно опоздала, спешить некуда, и есть о чем подумать.
Уехать она не могла, мать оставлять было нельзя. Ни оставлять, ни трогать с места. Представить себе мать, живущую где-то, кроме Корачева, было невозможно. Даже в трехдневную поездку на теплоходе она выбиралась с трудом и неохотой и любой профсоюзной путевке предпочитала санаторий «Березка» на Круглом озере на окраине города.
Она не могла уехать, Борька не мог остаться. Что ждет его здесь, если ни один городской вуз не пропустил его дальше первого вступительного экзамена? Мальчиком на побегушках в прачечной, разнорабочим на стройке можно работать год, два, три, но не всю жизнь.
Из здания вышла парочка. Держась за руки, они направились к скамье, на которой сидела Марго. Она встала, потушила сигарету и улыбнулась им. Счастливые люди, над ними не висит, не раскачивается безжалостным маятником жуткое слово «выезд». Уже начало темнеть, когда она вышла из главного корпуса и увидела Борьку, сидевшего на основании одной из колонн, прямо напротив входа.
– Вовремя, – сказал он, вставая, – а то я тут совсем подмерз, а внутрь этот ваш цербер не пускает.
Он протянул руку, снял у нее с плеча тяжелую сумку с учебниками, и тогда на виду у всех, у вредного университетского швейцара дяди Пети, у студентов юрфака, веселой толпой валивших из дверей, у профессора с черной тростью, в серебристой шапке-пирожке, стоявшего у входа, она поцеловала его. Студенты заулюлюкали, профессор улыбнулся, дядя Петя нахмурился, но ей было все равно. С этого момента и до самого отъезда в нее словно вставили часы, и постоянно – дома с матерью, в университете на лекциях, с подружками, в одиночестве, даже с Борькой, и, может быть, сильнее всего именно с Борькой – она ощущала их беспрерывное тиканье – и каждая прожитая минута напоминала ей, что до отъезда осталось на минуту меньше.
– Я пойду, мам, – сказала она, с трудом вернувшись из давних времен. – Помни, в субботу ты у нас, в воскресенье мы у тебя.
– Да помню я, помню. У меня уж и подарок заготовлен. Не приставай, все едино не скажу, сюрприз.
Марго засмеялась, еще раз чмокнула мать в щеку, подхватила плащ и ушла.
Глеб ждал ее, она быстро собрала ужин, накрыла на стол так, как он любил, – с ножами, с салфетками, с красивыми, тонкими, чешского стекла стаканами.
– Меня посылают в Москву, в командировку, – сказал он за ужином. – Поедешь со мной?
Марго не ответила, сидела молча, возя по тарелке наколотый на вилку кусочек картошки. Мать всегда ругала ее за то, что играет с едой, а Глебу было все равно. Он был не капризен, спокоен, терпелив, нежен в постели, он много знал и много умел, он ей нравился, с ним было интересно и приятно, она даже скучала по нему, когда он уезжал в командировки, но при мысли о нем ей не делалось жарко, и не пробивала дрожь от его прикосновений. Может быть, Ленка права, так и вправду бывает только один раз, первый.
Ленка давила на нее даже больше матери, говорила:
– Вот смотри на нас с Серегой. Я за него выходила не по любви, а по
