знала и что надеть, и что сказать, и чего просить. Проводив Глеба, она еще раз перечитала выданные Люськой в дорогу два листка с указаниями, выбрала самое любимое свое югославское шерстяное платье, кирпичного цвета с темными полосками по подолу. До встречи оставалось еще три часа, но на дорогу уйдет не меньше часа, да и сидеть в гостинице не хотелось, она оделась и отправилась к метро.
– Так-так-так. Маргарита Алексеевна Бородина, если я не ошибаюсь, – сказал, потирая руки, полный, брыластый пожилой мужчина. – «На холме и под холмом». Верно?
– Да.
– Что ж, прекрасно, прекрасно. Книгу вашу прочел, очень понравилась, очень. Очень достоверно, на удивление достоверно. Помнится, вы говорили в интервью, что основано на воспоминаниях. Дальней родственницы, если не ошибаюсь.
– Да, – пробормотала Марго, не поднимая глаз.
– И вы ездили в Белоруссию собирать материал?
Марго кивнула. С каждой минутой, с каждым новым его словом, с каждым одобрительным кивком ей становилось все муторнее и тяжелее на душе. Девочка в матроске все чаще снилась ей по ночам, а сейчас смотрела на нее неодобрительно из угла кабинета.
– Прекрасно, прекрасно. Я думаю, вы догадываетесь, для чего я вас пригласил. Мы решили издать вашу книгу, да-да издать. Бóльшим тиражом, в лучшем оформлении. Вам надо будет поработать с редактором, но, я думаю, немного, немного. Условия стандартные для молодых авторов, не членов СП. Вы ведь не член СП, это ваша первая книга?
– Первая изданная, – откашлявшись, хрипло сказала Марго. – У меня есть еще сборник рассказов и повесть, я посылала их в журналы, в «Юность», в «Знамя», в «Урал», но их не напечатали. В издательства тоже посылала, но…
– Что ж, каждый из нас проходил этот путь, – перебил он и улыбнулся покровительственно. – Вы прошли его достаточно быстро, достаточно быстро. Сколько вам лет, если можно спросить?
– Двадцать семь. Исполнилось позавчера.
– О! Поздравляю, поздравляю. Двадцать семь лет, и уже книга во всесоюзном издательстве. Неплохо, неплохо. Значит, так, Маргарита Алексеевна, вы сейчас отправляетесь к секретарю моему, и она вам все ваши действия подробно объяснит, все объяснит. Кстати, вы не москвичка?
– Нет. Я специально приехала, чтобы…
– Походить по издательствам, – подхватил он. – Понимаю, понимаю. А что вы сейчас, еще что-нибудь пишете?
– Я пишу продолжение, – сказала Марго. – То есть не совсем продолжение, потому что… В общем, там же есть еще младшая пара, которая выжила, Лилька – Семка, вот я пишу о них. После войны.
– После войны, – задумчиво повторил он. – Что ж, в добрый путь, так сказать, в добрый путь. Как допишете, присылайте, привозите, приносите. Почитаем, почитаем.
Он встал, Марго тоже поднялась, пожала протянутую руку, вышла из кабинета, послушно остановилась у секретарского стола. Секретарша, пожилая женщина в строгом костюме, похожая одновременно на Крупскую и на артистку Белохвостикову, начала ей что-то объяснять, но остановилась, спросила:
– Вы меня слушаете?
– Извините, – сказала Марго. – Задумалась, извините. Я вас слушаю.
– Представляешь, наш проект приняли! – крикнул Глеб с порога. – Приняли. Под него создают лабораторию, скорее всего, я буду завлабом.
– Поздравляю. И как будет называться эта твоя лаборатория?
– Метрологической интерферометрии, наверно. А что?
– Красивое название, метрологическая интерферометрия, – медленно, нараспев сказала Марго. – Когда ты наконец допридумываешь свой прибор, он будет называться интерферометр Судакова, да?
– Вряд ли, – усмехнулся он. – Мы же не на гнилом Западе, у нас все общее. Он будет называться интерферометр ОИ 10.4–Н. Или что-то в этом роде. Или ИАН.
– Почему ИАН?
– Интерферометр академика Новикова, – сказал он, улыбаясь. Марго глянула внимательней, он бросил торопливо:
– Шучу, шучу. А у тебя как дела, тебе что сказали?
– Хотят переиздать книжку в Москве.
– Какую?
– Все ту же, «На холме и под холмом».
– А новую?
– Сказали: присылайте, почитаем.
– Но это же все равно хорошо, – неуверенно заметил он.
– Хорошо, – согласилась Марго, – очень хорошо.
– Но ты почему-то не рада.
– Я рада, Горбушка, я очень рада. Я так рада, что даже радоваться не могу, понимаешь.
– Тогда мы идем в театр.
– В какой театр?
– На Таганке.
– Врешь!
– Не вру, я купил билеты с рук. У спекулянта. На «Мастера и Маргариту».
Марго вскочила, бросилась к нему, повисла у него на шее.
– Собирайся, – велел он, снимая рубашку. – У нас всего два часа, а нам дотуда пилить и пилить.
– Очень дорогие? – натягивая югославское платье, спросила Марго.
– Зарплаты завлаба хватит, – сказал он, застегивая свежую рубашку, и засмеялся. – Имеем право, у нас столько поводов. Во-первых, приняли мой проект, во-вторых, приняли твою книгу. В-третьих, у нас сегодня юбилей.
– Какой юбилей?
– Пятьсот дней совместной жизни, – сказал он. – Какой галстук к этой рубашке?
– Когда это ты высчитал? – спросила Марго, завязывая ему галстук.
– А я каждый день считаю, – серьезно сказал он. – Каждый день просыпаюсь и думаю: 495-й счастливый день, 496-й.
Он не улыбался, и Марго так и не поняла, шутит он или говорит всерьез.
После спектакля долго шли пешком. Город готовился к Новому году, от фонаря к фонарю тянулись цепи разноцветных лампочек, на площади перед гостиницей стояла высокая елка, увешанная огромными плоскими фанерными игрушками. От елки разбегались во все стороны золотые нити гирлянд, словно над ней распростерлась огромная, черная с золотом мантия.
– Ты уже целый час молчишь, – сказал Глеб. – Тебе не понравилось?
Марго дернула плечом. Ей требовалось время, и чем сильнее было впечатление, тем больше времени, чтобы привести в порядок внутренний мир, разворошенный пьесой или фильмом, чтобы разобраться в тонкой паутине душевных движений, легко рвущейся от любого громкого слова или резкого вопроса. Борька понимал это, он сам был таким, сколько раз они возвращались вместе и молчали всю дорогу, и только у самого ее дома он вдруг говорил: «Зря он это сделал» или «Она могла и простить», и Марго согласно кивала – зря, могла. Тогда ей казалось обычным это безмолвное понимание.
Ночью, когда Глеб наконец угомонился и уснул, она выбралась из постели, села на широкий подоконник, задернула за собой занавеску, прижалась щекой к холодному стеклу. Мастер заплатил безумием за право говорить то, что думает. Чем готова заплатить она? Собой? Но себя нет. Есть человек, живущий под чужим именем за счет чужой славы в чужом доме. Она даже не пытается вернуть себе свое имя, или отдать славу той, которой положено, или сделать чужой дом своим. Два с лишним года, с того несчастного – каким он тогда казался счастливым! – дня, когда она открыла письмо из областного издательства и прочитала «просим Вас связаться с редакцией для обсуждения деталей договора», – ее жизнь летела, улетала в какую-то странную сторону, и она
