– Смертельный аттракцион, – говорю, – исполняется единственный раз.
Два раза поворачиваю барабан – не кручу, а пальцем отщелкиваю – раз, два. Подношу к виску и давлю на спусковой крючок.
И не слышу ничего, ни щелчка, ни выстрела.
Вижу только перед собой рожи перекосившиеся. Генерал что-то кричит, рот разевает, но беззвучно. Комиссар с лицом белым, как березовая кора, тянется ко мне через стол, но достать не может – далековато. Лука у меня из руки револьвер выкручивает, тоже что-то орет, я и его не слышу. И только товарищ Шибанов стоит молча, глядит на меня так, будто я только что ему яичко золотое снес, и улыбается. А во рту у него фикса блестит.
А потом что-то в ушах у меня треснуло, и я сразу всех услышал.
– Зачем вы стреляли, старшина? – ревет белугой генерал. – Вы что, решили покончить жизнь самоубийством?
– Шесть выстрелов! – орет Лука. – Шесть!!! Я же говорил, что он особенный!
– Форменное безобразие, товарищ капитан! – это уже комиссар права качает. – Самоуправство и беспредел! Вы не имели права подвергать такому риску жизнь бойца Красной Армии!
«Раньше надо было соображать, – думаю. – Теперь то уж что!»
И тут до меня доходит, что я не один раз собачку нажал, а все четыре. Видно, от страха слегка оглох, и нажимал, нажимал – а щелчков не слышал.
– Успокойтесь, – говорит тут капитан Шибанов. – Никакого риска на самом деле не было.
И на глазах у изумленной публики подносит револьвер к виску и давит на спусковой крючок.
Бабах! Грохот страшный. А капитан стоит и смеется.
– Все патроны были холостые. И тот, который был в барабане, конечно, тоже. Но штука в том, что старшина стрелял шесть раз.
– А патрон так и остался в барабане, – шепчет Лука. Головастый все-таки парень, хоть и особист.
– Именно. Вот теперь эксперимент завершен полностью и успешно. Остается подписать заключение…
– Погодите, – говорю, – подписывать. У меня к вам, товарищ Шибанов, дело есть.
Подхожу к нему – а он довольный стоит, лыбится во все тридцать два, включая фиксу – примериваюсь…
… и от всей души – в репу.
Как и договаривались.
Глава четырнадцатая
Стакан воды
Москва, июнь 1942 года
1
Вызов шефа застал капитана Шибанова в спортзале.
Он работал на ринге, пытаясь согнать странную вялость, неожиданно навалившуюся на него после полета на Ржевский выступ. Сдав неуязвимого солдата Теркина личному помощнику наркома Саркисову, Шибанов, как всегда после выполнения задания, поехал в Сандуны, а потом в казарму – отсыпаться. Баня и десять часов крепкого сна отлично снимали напряжение, и на следующее утро капитан чувствовал себя так, как другие после двухнедельного отпуска на море. Но в этот раз все было иначе.
Он проснулся, ощущая ватную слабость во всем теле. Вставать категорически не хотелось. «Может, заболел?» – испуганно подумал Шибанов, за свои двадцать пять лет ни разу не подхвативший даже легкого насморка. Прислушался к себе – ничего вроде бы не болело. Но состояние души было отвратительным.
После задания ему полагался день отгула, который капитан предполагал провести вместе со своей подругой Татьяной, студенткой Института военных переводчиков. Но сейчас, лежа в постели и глядя на кружащийся за окном тополиный пух, Шибанов понимал, что даже Татьяну ему видеть не слишком хочется.
«Агульная млявосць и абыякавасць да жицця» – так, кажется, называл подобную напасть их с Бричкиным однокурсник по Ростовской школе НКВД белорус Толя Юхнавец. Ничего не хочется, ничего не интересует, жизнь кажется серой и унылой, как штаны пожарника. Может, дело в том, что за последнюю неделю ему довелось прикоснуться к краешку тайны, разгадки которой он никогда не узнает? Как будто из окошка скоростного экспресса махнула ему рукой красивая девушка – и скрылась навсегда.
«Соберись, тряпка, – приказал себе Шибанов. – Тебе дали задание – ты его выполнил. Какое тебе дело до того, что будет с людьми, которых ты отыскал? Может, они будут работать в секретном институте, а может, их пошлют на передовую. В любом случае, ты к их судьбе уже отношения не имеешь».
С грехом пополам разобравшись в причинах своей хандры, капитан Шибанов заставил себя подняться и побрел в душевую. Но даже ледяной душ не прогнал проклятую вялость, и окончательно разозлившийся на себя капитан отправился в спортзал.
Спарринг-партнером он выбрал Азамата. Коренастый казах уступал ему в быстроте реакции, но удары у него были поистине пушечные – чтобы увернуться от них, приходилось прыгать по всему рингу, хитрить и постоянно качать маятник. Поначалу капитан уходил от атак Азамата довольно легко, но казах был настойчив, и Шибанов внезапно понял, что начинает уставать. Потом он пропустил прямой в подбородок, и едва не поплыл. Подбородок у капитана с юности был «стеклянным», о чем совсем недавно напомнил ему старшина Теркин, на глазах у начштаба бригады, комиссара и особиста отправивший Шибанова в нокдаун. Сейчас подбородок все еще ныл, и по закону подлости удар Азамата пришелся именно в него. Капитан тряхнул головой, сжал челюсти и бросился в атаку.
Он пару раз удачно провел свой коронный кросс правой, и намеревался развить успех, когда в дверях спортзала появился дежурный.
– Товарищ капитан, вас срочно к телефону! Товарищ Абакумов на проводе!
Александр плюнул и принялся стягивать перчатки.
– Повезло тебе, – сказал он Азамату. – Судьба Онегина хранила…
Капитан Шибанов любил русскую классику.
– Слушаю, товарищ комиссар госбезопасности, – сказал он, добежав до стола дежурного и схватив протянутую трубку телефона.
– Опять по рингу прыгаешь? – усмехнулся шеф. – Смотри, капитан, допрыгаешься. Бокс еще никому не добавлял ни ума, ни здоровья. Самбо надо заниматься, понял?
– Так точно, товарищ комиссар госбезопасности, – привычно ответил Шибанов. К нравоучениям Абакумова, ярого приверженца боевого самбо, он уже давно относился как к неизбежному злу.
– Ладно, – сказал шеф, – раз понял, тогда через полчаса чтоб был у меня. Все, время пошло!
И положил трубку.
От казарм НКВД в Кисельном переулке до площади Дзержинского капитан и зимой доходил минут за семь. А по летней распаренной Москве долетел, как на крыльях, так что уложился на десять минут раньше назначенного Абакумовым срока.
Секретарша шефа, худая пятидесятилетняя женщина с вечной папиросой во рту, смерила Шибанова ледяным взглядом из-за очков. Прозвище у нее было Кобра, поговаривали, что даже сам шеф, известный своим крутым нравом, побаивается с ней спорить.
– Здрассьте, Зинаида Васильевна, – изобразил лучезарную улыбку капитан, – прекрасно выглядите сегодня, помолодели и похорошели, цветете натурально как роза мая!
