Крутов наклонился ко мне, в лице озабоченность и тревога.
– Владимир, что с вами?
Я попытался придать лицу невозмутимое выражение.
– Все в порядке. Теперь – все… Спасибо вам.
Его глаза округлились, затем сузились в щелки. Видимо, уловил, что недоговариваю, ну и пусть. Не хочу обсуждать… внутренние, в самом прямом смысле, дела.
Я закрыл глаза. Леденящий холод отпускал, накатывало блаженное тепло, словно вошел из снежной метели в прогретую комнату. Каждая клеточка тела запульсировала.
«Скоро – новый мир, – объявил я, будто клетки могли воспринять и понять. – Теперь буду слышать каждого. А еще станем… нет, сделаем себя вечно молодыми и бессмертными!»
Показалось или нет, но в ответ накатила, омыла все тело горячая волна. Такой жар разливается в мышцах, когда после долгого бега или упражнений с гантелями садишься отдохнуть. Голова стала легкой, как воздушный шар. Так бывает, когда выполнил трудное дело хорошо, как только мог.
Главные трудности впереди, но одолевать выйду не один – нас целая Вселенная!
Николай Трой
Сингукалипсис
«…Общество привыкло лгать, называя это политкорректностью. Ложь – наркотик, необходимый, как опиум для больного раком. Но лишь для того, чтобы не видеть настоящего мира».
Пальцы сжимают пистолет. Металл неприятно холодит кожу, но я лишь крепче прижимаю дуло к виску. Запах оружейной смазки отвратителен, как запах заблуждений…
«Чтобы пережить катарсис, необходимо уничтожить себя. Безжалостно, до основания! Предать забвению навязанные призмы взглядов и политкорректной морали. Все, что будет ненужным грузом для нового мира!»
Палец не дрожит на спусковом курке, но сердце обрывается от животного ужаса.
Новый мир готов к рождению, но в родовых муках погибнет все старое. Привычное, ставшее второй кожей. Где слово «модно» вытеснило слова «правильно» и «справедливо». Так никотин заменяет естественные вещества в крови и выдает наркозависимость за естественную потребность. Где на создание модели выходного костюма тратятся миллионы долларов, как и на листки рекламных проспектов, призывающих пожертвовать деньги на храм никому не нужной религии. Кто он, бог, распятый на кресте из Древа Познания?
«Ты хочешь жить в таком обществе? Или попробуешь все изменить?
Минута на размышление».
Едва слышно скрипнула спусковая пружина. Палец готов надавить на курок и наконец-то уничтожить еще одну вселенную.
«Отсчет пошел…»
* * *
Грязный переулок смердит отходами жизнедеятельности цивилизации. Воздух влажный, насыщен гнилью и запахами дыма. После ухоженного и чистого центра, где я привык бывать, переулок кажется толстой кишкой в организме большого города.
Идти страшно. Эхо подхватывает гулкие звуки, как нищенка монету, дробит о покрытые слизью кирпичные стены. Сердце всякий раз замирает, когда в покрытых размокшими окурками лужах мелькает искореженное гротескное отражение.
Дважды я проходил мимо спящих у мусорных контейнеров людей. Ноздрей касался кислый запах перегара и мочи, и я торопливо ускорял шаг. Сердце обрывалось, а в глубине души просыпалась злоба. Как могли они, все эти люди на дне, опуститься до такого?
Но чей-то подленький голосок шептал с левого плеча:
«Они все такие! На дне или на олимпе – каждый ценит не разум или мораль, а деньги и гедонистические радости! Они все забыли истинное предназначение человека, отдав предпочтение животному существованию».
И тогда я почти бежал. Быстрее! Нужно скорее покинуть это место, куда загнала жестокая необходимость! Но переулок снова изворачивался углом, открывая одну и ту же картину.
Сзади донесся осторожный шорох, я уловил движение. По коже будто сыпанули снегом, сердце всхлипнуло и панически заколотилось. Я почти физически ощутил боль, словно сзади уже нажали на курок и пуля с хрустом прорывает кожу, ломает позвонки, раздирает на части внутренности.
Пистолет?!
В парализованном паникой мозгу пронеслась бестолковая мысль о нелепости смерти в грязной подворотне человека, что стоит у порога бессмертия. Человека, что…
Сзади налетело, по плечу хлопнула ладонь, обрадованно громыхнуло:
– Андрей Викторович, ты?
Я вздрогнул всем телом, колени подогнулись от страха. Но перед глазами уже возникла знакомая физиономия Ищенко.
– И ты подворотнями? – спросил он мрачно. Оглядел переулок, скривился. – Черт, довели науку, прячемся, как зайцы.
Я нервно рассмеялся, по телу прокатилась волна облегчения. Ноги стали ватными, я едва не упал, пришлось облокотиться о стену. Но голос предательски дрогнул:
– Да-да, Семен, это я. По подворотням, ха-ха.
Ищенко замолчал на полуслове, я понял, что говорю бессвязно и торопливо. Черт! Вот уж действительно, довели науку! Который день скрываемся, уже тени собственной шарахаемся!
Семен взволнованно вглядывается в мое лицо, в глазах жалость и сочувствие, хотя я старше всего на десяток лет. А для мужчины шестьдесят лет – не возраст.
– Ты точно в порядке? – спросил Ищенко с недоверием.
Сердце еще колотится, в ушах грохочет водопад крови, но щеки уже заливает стыдливая краска. Терпеть не могу сочувствия, чужая жалость унижает!
Я выпрямился, сказал со злостью:
– Нормально, Семен. Голова что-то закружилась…
Ищенко отступил на шаг, огромный, даже для века акселерации, массивный. Атлетическую фигуру, как всегда, обтягивает безукоризненно выглаженный костюм, хотя ткань трещит от бугрящихся мышц. На гладко выбритом лице отразилось сомнение, холеные пальцы машинально скользнули по волосам.
– Точно нормально? Ты будто призрака увидел.
– Чего подкрадываешься?! – огрызнулся я. – Мне уже не двадцать лет, так можно и до инфаркта довести.
Он развел руками, сказал виновато:
– Андрей Викторович, да я ж не подкрадывался. Топал как бегемот.
Странно, но где-то в глубине души я вдруг пожалел о том, что сзади появился всего лишь сослуживец. Соблазн закончить разом все проблемы оказался даже больше, чем я предполагал. Образ пистолета, выбрасывающего в облаке раскаленных газов пулю, медленно угасал.
Чтобы переменить тему и скрыть постыдную дрожь в коленях, я спросил:
– Толпа на месте?
Ищенко зло усмехнулся, блеснули крупные, здоровые зубы.
– А где ж ей быть? Ты что, новости совсем не смотришь?
Я неуклюже пожал плечами, извиняясь за неразвитость. Зато на телевизоре так красиво смотрятся модели шаттлов. Это комп у меня самый навороченный, с плазменным монитором три-дэ, колонками для рок-концертов, системником по цене автомобиля. А телевизор еще тот, из девяностых.
Семен сжал кулаки, глаза недобро блеснули. Он сказал мрачно:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
