В неприятной тишине голос Каховски прозвучал зловеще:
– Так всегда происходило с людьми, что совершают великое открытие. Не стоит жаловаться, коллеги, для Галилея закончилось все гораздо хуже. Абсолютное большинство не принимает нас, презирает, обвешивает ярлыками. Никто из них сейчас и не скажет, по какой причине ненавидят. Это потом уже и не вспомнят, что, как бараны, блокировали клинику, будут использовать наши достижения.
Колчанюк тут же вставил заискивающе:
– Наука требует жертв!
– Но почему столько верующих, да еще католиков?! – удивилась Верочка. – Будто мы церкви рушим!
Каховски отошел от окна, глухо буркнул:
– Религиозные организации всегда торопятся объявить наступление Судного дня. А у католиков апокалипсис почти каждый день, да и с обществом они на короткой ноге, вот и митингуют. Это не православные пофигисты, тем бы кошелек только набить… Господа первооткрыватели! Не расслабляйтесь, наше дело – работать.
Все медленно расходились по местам, подавленные видом за окном. Только Колчанюк, громко хихикая, рассказывал Верочке:
– А ты знаешь, что исследователи и религиоведы наконец-то сошлись в едином мнении о происхождении человека?
Девушка наивно распахнула глаза.
– Да ты что?
– Ага, – с самым серьезным видом кивнул Колчанюк. – Теперь в Библии будет написано, что человек произошел от обезьяны, которую Бог создал по своему образу и подобию!
Семен хихикнул, а Верочка фыркнула и отвернулась.
Ищенко вернулся к Аппарату, в тысячный раз все проверял и перепроверял. Некоторое время шумно сопел, потом резко развернулся:
– Черт, работать не могу, все нервы истрепали!
– Делать нечего, Семен, – пожал плечами я. – Петр Янович правильно говорит, наше дело – работать. И не стоит обращать внимания на глупцов. Тем более что все эти беспорядки наверняка проспонсированы. Вот только кем?..
* * *
День прошел даром.
Ни один из добровольцев не прошел даже начального тестирования. Удивительно, но у молодых ребят здоровье не позволяло не то чтобы в космос, но даже в футбол играть! Атрофированные мышцы, близорукость, одышка и слабое сердце. Да их уже сейчас пора бальзамировать, иначе к сорока годам рассыплются прахом, как Дориан Грей. Странные люди! Хотят получить что-то без труда, будь то расширение сознания или бессмертие, будто выпить пилюлю от насморка: раз! – и все, ты уже бесконечен, как деление на ноль! Да уж, халява не перестает соблазнять людей. Христианам нужно было назвать главного врага не Сатана, а – халява. «И спустилась Халява в образе змия с Древа Познания, и обратилась к Еве…»
В конце дня Каховски появился мрачный как черт.
– На завтра ни одного добровольца, – уронил он. – Клиника блокирована почти полностью. Сейчас даже половина персонала на площади!
– Что же делать? – беспомощно вскинула бровки Верочка. – Возьмем отпуск?
Каховски метнул на девушку такой взгляд, что та отпрянула:
– Хватит! Весь ХХ век в отпуске пробыли! Нет у нас времени, сейчас каждая страна втягивается в эксперименты с сознанием. А американцы дружно признают это нарушением прав человека и какой-то международной статьи. И закрывают опыты, хотя наверняка сами то же самое пробуют, хотят быть первыми, ибо это означает начало сингулярности! Только Россия держится… ну, и Япония… Но у них уже есть положительные результаты, а у нас?!
В наступившей тишине Ищенко озвучил вопрос, интересовавший всех:
– Но как же без волонтеров?
Петр Янович рухнул в кресло, на лице отчаянная решимость. Но и морщин новых все больше, а на висках вообще уже серебрится, возраст тоже не маленький.
Некоторое время он смотрел в пол, наконец прошептал хрипло:
– Завтра я буду волонтером…
Верочка охнула, но поспешно зажала рот ладошкой. Остальные только отвели взгляды. Никто не поручится за безопасность опытов, но иного выхода и вправду нет…
Таким же макаром, как заходили в лабораторию, так и уходили домой. Будто воры, выскальзывали на пожарную лестницу, оглядываясь и втягивая головы, исчезали в вечерних сумерках. Каждый думал только об одном: что будет дальше?
* * *
К дому добрался на попутках, решив, что на сегодня мне стрессов хватит и на метро я не поеду.
В подъезде, как всегда, нет света, из полумрака тянет кислыми запахами мочи и канализации. Откуда-то слышны мат подростков, девичий смех, больше смахивающий на лошадиное ржание.
И этот мир мы собрались менять? Боже, как мы умудрились скатиться к такому? Это ж дно!
В лифте опять нагадили, все крохотное пространство в плевках и нечистотах. Пришлось подниматься по лестнице, хоть и живу на девятом. Дважды проходил мимо молодежных компаний, почти невидимых в сигаретном тумане. Сердце всякий раз испуганно встряхивалось, всхлипывало, но из тумана неслось неторопливое «драсте» соседского сына. Лишь однажды между лопаток похолодело, показалось, что в спину нацелен не только чей-то чересчур пристальный взгляд, но и черная дыра пистолетного дула.
Скорее бы!
Пока гремел ключами, в квартире знакомо заскреблось, глухо заворчало. Дверь открылась с трудом, отодвигая тяжелое тело. В следующий миг налетело что-то рыжее, пушистое, ткнулось мокрым и холодным носом. Лицо обожгло раскаленным дыханием, в слюнявой пасти уже зажат поводок.
– Привет, разбойник! Соскучился, Верн? – сорвался я на сюсюканье.
Пес счастливо взвизгнул, запрыгал на месте. Конечно-конечно-конечно! Соскучился, ты ведь самый-самый!
Пришлось нацепить золотистому ретриверу, что на самом деле рыжий, ошейник с надписью «Ж. Верн». Потом вновь пробежка до первого этажа, снова загаженный подъезд.
Гуляя по ночному парку, я без удовольствия вдыхал влажный запах зелени, слушал шебурщащееся зверье в кустах. Собачники уже разошлись, никого знакомого.
Верн торопливо задрал ногу, только потом уже придирчиво потянул носом: кто это был сегодня на моей территории? Стал выискивать следы, носился по зарослям, приставал к ежам.
Наконец я скомандовал:
– Все, Верн, домой!
Хитрая морда высунулась из кустов, в глазах укор. Мы ведь только вышли, а как же контроль территории, чужие запахи?!
Чувствуя, что хитрая псина сейчас победит в молчаливом поединке, я придал голосу строгости:
– Домой!
Пес покорно выбрался из кустов, потрусил рядом, но то и дело отставал. Пришлось напомнить об ужине, что всегда строго по расписанию после прогулки. Ретривер встряхнул головой, мол, на фиг мне эти запахи? Пусть другие нюхают, а я от тебя, хозяин, ни на шаг! Вообще, я самый-самый преданный!
Пока шли домой, я странным образом почувствовал чье-то присутствие, будто меня рассматривают сквозь оптику. В душе вновь завязалась давняя борьба между желанием все закончить и мелким животным страхом перед смертью. Когда перевес сил стал настолько явным, что ладонь почувствовала привычную тяжесть оружия, еще чуть-чуть, и вороненое дуло коснется виска, я прошептал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
