class="p1">Ушаков чуть склонил голову, его взгляд оставался бесцветным.
— Я предпочитаю термин «люди повышенного риска». Дружба, Петр Алексеевич, — величина переменная. Безопасность — константа. Моя задача — оперировать константами. Я докладываю вам о трещинах в фундаменте. Что с ними делать — решать вам.
— Ступай, — прошептал я.
Он поклонился и уехал, оставив меня наедине с этой ядовитой папкой и вскрытым письмом Брюса. Первым порывом было швырнуть отчет в жаровню, сжечь, уничтожить свидетельство того, во что превращается мой мир. Я уже хотел действительно все это сжечь, но замер.
Он был прав. Тысячу раз прав. Его логика безупречна. Нартов своим перфекционизмом действительно мог сорвать сроки. Орлов действительно мог взбунтовать солдат перед решающей атакой. А Брюс уже вел свою игру — этого я очень хотел избежать, да не получается.
Я выдохнул. Скомканное письмо Брюса было тщательно разглажено. Отчет Ушакова, страница за страницей, лег в папку. Эмоции — непозволительная роскошь. Правила игры приняты. Безопасность вместо дружбы.
Меня посетила грустная мысль о том, что Ушаков, по сути, вынудил меня сделать выбор. Приняв его отчет, я подписался под слежкой за собственными друзьями. Стал соучастником.
Далеко за полночь я вернулся в кабинет в Игнатовском, вымотанный до предела. Голова трещала от едких паров, в душе царила опустошенность. Технологический тупик, холодная война с Брюсом, раскол с друзьями — все сплелось в один узел. В кабинете горел свет: за моим столом, над стопками счетов, склонилась Анна Морозова.
Не то, чтобы ей здесь не место, но поздновато уже. Обычно она не сидела в моем кабинете. Тем более так поздно.
— Плохой день? — спросила она, не поднимая головы.
— Не хуже прочих, — буркнул я, проваливаясь в кресло у камина.
Она захлопнула книгу и подошла к столику с бутылкой вина. Ее движения были плавными, правда в них угадывалась легкая, почти незаметная скованность человека на чужой территории. Наливая вино, она как бы случайно коснулась моего плеча. Мышцы спины невольно напряглись. От ее руки исходило тепло, а легкий запах ее духов ударил в голову, пробуждая совершенно неуместные мысли.
— Вы совсем себя не жалеете, Петр Алексеевич, — голос ее стал тише. — Так и сгореть недолго…
Большим глотком вина я попытался заглушить смятение. Мой организм, измученный стрессом и бессонницей бунтовал, требуя простого человеческого тепла, в то время как разум кричал об опасности и манипуляциях.
— Мои люди доносят, Яков Вилимович затеял проверку расходов Посольского приказа, — сказала она, возвращаясь к деловому тону, словно почувствовав мое настроение. — Говорят, кто-то пустил слух…
Она говорила о своей подковерной войне с Брюсом, об арестованных караванах и проверках, а я, глядя на огонь, почти не слушал. Мысли ходили по кругу, снова и снова упираясь в тупик с контейнером.
— … в итоге дороги снова открыты, — закончила она. — Мы их переиграли.
— Суета все это, — глухо отозвался я. — Пока мы делим пошлины, главный проект стоит. Мы уперлись в стену. Не можем создать надежный контейнер.
Взяв свой бокал, Анна поднесла его к свету.
— Мой отец учил меня: самый хитрый товар — тот, что ломается предсказуемо.
Эта фраза пробилась сквозь шум в голове, заставив прислушаться.
— Он привозил из Богемии стекло, — продолжила она, и ее ноготь легко стукнул по краю бокала. Чистый, звонкий звук. — Говорил: уронишь на ковер — уцелеет. А стукнешь ложечкой по ободку — разлетится на сотню осколков. Потому что мастер оставил в нем скрытый изъян, который в нужный момент становится силой.
Я не знаю, что именно имела ввиду Анна, уж слишком сложно для меня разбираться в метафорах красивых девушек, но я воспринял все буквально. Ломается предсказуемо. Скрытый изъян.
Слова стали вспышкой озарения. Скорее, упали как семя в уставший, но вспаханный мозг. Я отмахнулся, пробормотав, что мне не до торговых хитростей. Наш разговор долго не продлился. Анна, поняв, что я мыслями далеко, вскоре пожелала покойной ночи и ушла. А я остался один, глядя на огонь и машинально вертя в руках бокал.
Ломается предсказуемо. Фраза сверлила мозг. Я поднес бокал к свече. И вот он: крошечный, почти невидимый пузырек воздуха, застывший в толще стекла. Дефект. Концентратор напряжения. И тут же — рассказ Анны. Управляемое напряжение, прочная, монолитная ампула, которую нужно заставить разрушиться по заранее заданному сценарию.
— Надрезы… — прошептал я.
Первая мысль — нанести их снаружи. Нет, глупо. Ослабит конструкцию, будет видно. А если… изнутри? Нанести на внутреннюю поверхность сеть микроскопических, невидимых царапин. Создать линии будущего разлома. Ампула останется прочной при транспортировке. Но при резком инерционном ударе в момент выстрела внутреннее напряжение пойдет именно по этим линиям. Она распадется на калиброванную пыль.
Я вскочил, опрокинув бокал. Красное вино растеклось по полу, но я уже был у стола. Смахнув в сторону документы Анны, я схватил грифель. Хаос в голове сменился порядком: мысли, как по команде, выстраивались в четкую схему. Смесительная камера, расположение ампулы, вышибной заряд… Все встало на свои места.
Сколько прошло времени — не помню. Только когда последняя линия легла на чертеж, я откинулся на спинку кресла в полном, звенящем опустошении. Решение было. Правда тело, державшееся на чистом адреналине, наконец сдалось. Глаза слипались, и тяжелая дрема навалилась прямо за столом.
Меня вырвало из забытья ощущение чужого присутствия. Голова резко вскинулась. Надо мной, склонившись, стояла Анна — накрывала мои плечи плед. Наши лица оказались на расстоянии ладони. Ее дыхание на моей коже. В глазах простое женское любопытство, и, кажется, искреннее сочувствие. Повисла неловкая пауза. Ее тихий жест пробил броню, и в эту секунду я ощутил себя до смешного уязвимым. Она медленно отстранилась, поправила плед.
— Вам нужно отдыхать, Петр Алексеич, — тихо сказала она и, не дожидаясь ответа, выскользнула из комнаты.
Я остался сидеть, укрытый пледом, вдыхая оставшийся в воздухе легкий запах ее духов. Решение для оружия было найдено. А вот последний рубеж обороны собственной души, кажется, только что пал.
Утро ворвалось в разум запахом пролитого вина. Идея отлилась в металлической четкости. Однако для ее воплощения требовался инструмент, создать который мог лишь один человек: Андрей Нартов. Тот, кто презирал саму суть моей затеи.
Нартов стоял в механическом цеху у нового токарного станка, с почти нежной точностью проверяя плавность хода суппорта. При моем появлении он не обернулся, но спина его напряглась. Стена отчуждения между нами стала почти осязаемой.
Я обошелся без предисловий, развернув
