Превозмогая тошнотворную вспышку боли, я протянул руку Нартову, все еще сидевшему на земле и не способному от ужаса пошевелиться.
— Жив, братец? — прохрипел я, сплевывая на землю вязкую слюну с привкусом крови.
— Да, спасибо… — выдохнул Андрей, с ужасом глядя на расплывающееся по моему камзолу темное пятно. В его взгляде был первобытный страх за человека, который только что заслонил его собой.
Второй залп свалил лошадь Анны. При падении ее нога запуталась в стременах, оставив девушку беспомощной рядом с бьющимся в агонии животным. Один из нападавших, видя легкую добычу, уже несся к ней, занося ружье для штыкового удара. Игнорируя огненный обруч в груди, я спрыгнул с коня. СМ-2 лег в руки как родной. Три быстрых, почти слитных выстрела — и враг упал, не добежав до нее пары шагов. На земле, рядом с бьющимся животным, осталась лежать Анна. Дорогое платье задралось, и на мгновение в грязи мелькнула белизна заграничного чулка — неуместная, уязвимая красота посреди бойни.
Не раздумывая, я подхватил ее на руки. Почти невесомая. Шатаясь, понес ее к спасительной опушке, где Орлов и Дубов, чьи кони тоже пали, уже организовали круговую оборону. Нартов плелся следом, пригибаясь под шум выстрелов.
Каждый шаг отдавался в сломанных ребрах невыносимой болью.
Бой оказался коротким. Нападавшие явно не ожидали такого отпора, да и СМ-2 — это вам не хухры-мухры. Ярость преображенцев Дубова и ураганный огонь, выкашивающий их ряды, сделали свое дело. Враг дрогнул и, оставив на дороге полтора десятка трупов, так же бесшумно, как и появился, утек обратно в зеленую чащу.
Осмотр убитых лишь сгустил туман. Не тати лесные. Добротные серые мундиры Преображенского полка без единого знака различия. Отличное, ухоженное оружие. Крепкие, хорошо выбритые лица профессиональных солдат. Но чей был приказ? Прислонившись спиной к дереву, я сполз на землю.
Кто-то пытался одним ударом обезглавить все мои проекты.
На залитой солнцем опушке, среди резких запахов пороха раздались стоны раненых. В этом хаосе рождалось нечто невероятное — то, чего не добьешься никакими приказами и уставами.
Прислонившись к шершавому стволу сосны, я пытался дышать — каждый вдох отзывался в груди тупой болью. Передо мной, на коленях в грязи, стоял Леонтий Филиппович Магницкий, мой молчаливый оппонент и судья в вопросах морали. Его пальцы на удивление твердо разрезали мой окровавленный камзол. Обнаружив глубокую вмятину на кирасе и убедившись, что пуля хотя и продырявила кирасу, застряла в ней, он облегченно выдохнул. Его руки принялись осторожно промывать рваную рану.
— Окаянный! — проворчал старик, дрожащим от волнения, голосом. — Создатель! Машины твои с тройным запасом прочности, а сам в самое пекло лезешь, будто у тебя девять жизней! Кто же думать за всех нас будет, если ты голову сложишь, дурья твоя башка⁈
Первы раз слышу от него такую ругань. Хотя, какая это ругань? Это была отчаянная, почти отцовская забота. Глядя на его сосредоточенное, нахмуренное лицо, и на то, как бережно он стягивает края раны, я с трудом сглотнул комок в горле. Впервые за долгие, недели что-то внутри, замерзшее и окаменевшее, начало оттаивать.
Рядом, под раскидистым дубом, Изабелла, забыв про аристократизм и нашу ссору, помогала Анне Морозовой. Та сидела, закусив губу, пока испанка умело накладывала тугую повязку на ее вывихнутую лодыжку. Привыкшая все контролировать Анна оказалась в унизительно беспомощном положении, и в ее взгляде читалась досада.
— Терпите, сударыня, — голос Изабеллы был деловым. — Мой отец говорил, что боль — сигнал тела. Главное — не позволять ей управлять разумом.
— Ваш отец — солдат. А я — купец, — буркнула Анна. — Мой разум сейчас подсчитывает убытки от сорванных поездок, на которые я не смогу попасть из-за этого.
Изабелла на мгновение подняла на нее глаза, и в ее взгляде мелькнула усмешка. Две соперницы стали просто женщинами, помогающими друг другу. Их тихий, деловой разговор был лишен всякого яда.
Неподалеку, на поваленном дереве, сидел тяжело раненный в руку Василий Орлов, серый от боли. А рядом с ним на коленях — Андрей Ушаков. Холодный, бездушный «механизм» методично и на удивление умело затягивал жгут из оторванного рукава рубахи, останавливая хлеставшую кровь.
— Гляди-ка, — прохрипел Орлов, криво усмехнувшись. — И у истуканов руки на месте.
— Меньше говорите, полковник, — безэмоционально ответил Ушаков, не поднимая головы. — Сбережете кровь.
Солдат и шпион, два антипода, которых разделяла пропасть, теперь были связаны одной задачей: выжить.
Глядя на них, я чувствовал, как в моем мозгу складывается иррациональная картина. Мой расколотый мир — гуманисты и прагматики, созидатели и контролеры — сплавились воедино. Общая угроза и общая кровь — стали катализатором, который соединил их. Гармония инь и янь.
По горькой иронии, именно вражеское нападение расставило все на свои места. И только сейчас я осознал, под каким чудовищным давлением находился все это время, держась на одной воле. Только в этот миг, я позволил себе расслабиться.
Но кто посмел? Кто обладал ресурсами, чтобы снарядить и отправить отряд профессиональных убийц в форме преображенцев? Мысли метались, отбрасывая варианты.
Брюс? Абсурд. Он хирург, а не мясник. Убрать меня — значит лишиться своего главного инструмента. Он действует тоньше.
Алексей? Еще больший бред. Мальчишка, которого я вытащил из-под обломков, не способен на такое. Он учится, но он не чудовище.
Меншиков? Возможно. В его стиле — грубо, прямолинейно, нагло. Однако даже для него это было бы слишком рискованно. Провал такого дела — и ему не сносить головы.
Может, кто-то третий? Неведомая сила с влиянием при дворе, доступом к гвардии и достаточной ненавистью, чтобы пойти на столь отчаянный шаг. Нападение выглядело нелогичным, но при этом было идеально спланированным. Оно не решало ни одной политической задачи.
Либо я чего-то не понимаю. Не вижу всей картины.
— Что вообще происходит? — прошептал я.
Глава 17
Ребра впивались в легкие при каждом судорожном вдохе. В горле першило от пороховой гари. Вокруг стояла адская мешанина из предсмертного конского ржания, булькающих хрипов и тихого, почти щенячьего скулежа где-то под опрокинутой телегой.
Победили. Если это слово вообще применимо к грязной, усеянной серыми мундирами поляне. Жертвой я себя не чувствовал — во мне клокотала только злость. На себя, на врага, на весь этот мир, который никак не хотел ложиться на бумагу ровными линиями чертежей.
Магницкий закончил перевязку и устремился к следующему раненному, запрещая мне
