на верстаке, поверх его собственных чертежей, свой ночной набросок — схему станка для нанесения внутренних надрезов.
Нартов долго молчал. Взгляд его скользил по линиям. Он видел сложнейшую механическую задачу.
— Изящно, — произнес он. — Превратить хрупкость в оружие. Весьма в вашем духе, Петр Алексеевич.
— Сделаешь? — спросил я в упор.
— Сделать можно все, — он пожал плечами. — Вопрос — зачем? Чтобы помочь вам создать вашу… потраву?
— Хватит играть в совесть, Андрей, — мой голос стал жестким. — У нас война. Мне нужен твой станок.
Он медленно повернулся.
— Я сделаю станок. Но я требую, чтобы на испытаниях моего зажигательного снаряда присутствовал тот же царевич Алексей. Пусть у него будет выбор.
Это был, а вызов. Он не сдался, продолжал свою «войну».
— Хорошо, — кивнул я. — Соревнование так соревнование.
— Станок будет готов через неделю.
Он отвернулся. Гений снова был моим. Друг — нет.
Вечером, когда усталость превратила кабинет в подобие склепа, собралась моя новая команда. Команда прагматиков. Мы сидели у камина. Дюпре, с бокалом вина в руке, выглядел как скучающий аристократ на казни. Ушаков был самой сутью контроля. А Анна Морозова, с деловой папкой на коленях, странно поглядывала на меня. Когда я, разложив на столе ночные чертежи, закончил излагать свой план — не только техническую часть, но и стратегию его применения, — тало тихо. Ни одного вопроса о морали, ни единого сомнения в допустимости. Только оценка эффективности.
Первым нарушил тишину Ушаков.
— Для полной и абсолютной секретности, — произнес он, не моргнув, словно зачитывал параграф устава, — группу мастеров, работающих над созданием станка, после завершения проекта следует перевести на дальний объект. Сроком на два года. Разумеется, для их же собственной безопасности.
Он сделал паузу. «Безопасность» в его устах означала изоляцию, тюрьму без решеток, где единственным стражником будет расстояние.
— Дорого и неэффективно, — немедленно вмешалась Анна, постукивая ногтем по кожаной папке. Ее взгляд был взглядом купца, оценивающего товар. — Перевозка, содержание… Проще и дешевле выдать им единовременную премию за молчание. Сумму, которая привяжет их страхом ее потерять. И приставить к каждому по соглядатаю из ваших людей, господин Ушаков. Наблюдаемый человек — управляемый актив.
Дюпре, наблюдавший с ленивым любопытством, тихо усмехнулся в свой бокал. Он сделал небольшой глоток.
— Мадам, господа, вы усложняете, — протянул он с легким французским акцентом. — Вы рассуждаете о цепях и клетках. Но есть решение элегантнее. Мертвецы — самые надежные хранители тайн.
В камине треснуло полено, выбросив сноп искр. Три варианта. Три ступени в ад: ссылка, подкуп, убийство. И все они обсуждались с таким видом, будто речь шла о выборе поставщика древесины. Кажется пора заканчивать с этим. Всему есть предел.
— Мы повременим с этим, — мой голос прозвучал отстраненно.
Проснувшись задолго до рассвета, я подошел к окну. Игнатовское, раскинувшееся внизу, жило своей собственной, лихорадочной жизнью в сотнях огней мастерских и казарм. Это был единый, дышащий механизм, созданный моей волей. Далекий, упрямый огонек в окне Нартова больше не вызывал укола совести или тоски по дружбе. Теперь это был лишь индикатор на приборной панели: «критически важный винтик работает». Яркие огни казармы, где солдаты спали перед утренним учением, — это не люди, а конечные потребители продукта, система доставки. Больше никакой рефлексии, никаких эмоций. Просто бесстрастная инженерная оценка. Одиночество перестало быть бременем и стало операционной необходимостью. Ценой эффективности.
Я смотрел на свое творение — сложный, безупречно работающий механизм из людей и машин, шестеренок и судеб — и видел, что сам стал его самой главной и самой изолированной деталью. Центральным процессором, который отдает команды, но не имеет права на сбой. Все инструменты для победы были в моих руках. Вот только платой за них стали те самые люди, ради которых все это и затевалось.
Глава 16
Игнатовское, ноябрь 1707 г.
Прижавшись лбом к ледяному стеклу высокого окна, я наблюдал за рождением нового дня над Игнатовским — до тошноты правильного. Уже не рассвет, а запуск механизма. Прежнее сумбурное пробуждение, с перекличкой старост, скрипом немазаных телег и руганью мужиков, умерло вместе с Любавой. Теперь Игнатовское заводилось, словно сложный, только что собранный хронометр. Щелчок, поворот ключа — и вот уже одна шестеренка цепляет другую, приводя в движение весь безотказный аппарат.
Мой отстраненный взгляд был прикован к главному контрольно-пропускному пункту. Система «Щит», выстроенная гением и паранойей Ушакова, работала с огромной точностью. Вместо людей — функции, исполняющие заранее прописанный алгоритм. Месяц назад на этом самом месте какой-нибудь мужик орал бы на свою лошадь, теперь же — тишина.
Вон на дальней дозорной вышке, торчащей над утренним туманом, блеснула медным боком труба рожка. Донесшийся до меня звук был кодированной последовательностью: два коротких, один протяжный. На языке устава это означало: «Объект опознан. Одиночный всадник. Движется с умеренной скоростью. Явной агрессии не проявляет». Донесение ушло по цепочке. Внизу все поняли.
Словно выросший из-под земли, начальник караула застыл у шлагбаума. Он даже не шелохнулся, когда всадник приблизился. Заведенный порядок требовал, чтобы гонец сам спешился в пятидесяти шагах, оставил лошадь и в одиночку подошел к едва заметной черте, посыпанной белым песком. Никаких переговоров, никаких «эй, кто такой?» до полного исполнения ритуала. Измученный дорогой всадник молча подчинился. И пока он шел, из-за бревенчатого укрытия левее ворот за ним неотрывно следил ствол фузеи — невидимый с дороги второй часовой держал его на мушке. Ни единого сбоя. Ни малейшего люфта.
Первичный контакт. К гонцу, без суеты, подошел третий караульный. Хлопок по плечам, по бокам, проверка пояса — поиск очевидного оружия. Всадник что-то сказал, и по его жесту — рука, прижатая к груди, тычок пальцем в сторону моей усадьбы — суть стала ясна: «Дело государевой важности. Лично к барону». Это слово-ключ запускало следующий этап. Дождавшись знака от своего подчиненного, начальник караула подошел к столбу и трижды дернул за веревку. Резкие удары медного колокола — системный вызов. Ставки выросли, теперь требовался офицер.
Не прошло и десяти минут, как из караульного помещения вышел дежурный офицер «Щита», и все пошло по-взрослому. Полный досмотр. Гонца заставили снять сапоги, офицер лично прощупал голенища. Вытряхнули седельные сумки, проверили подкладку седла, ища нож или пистолет, зашитое в коже письмо, склянку с ядом, любой намек на скрытую угрозу. Даже с такого расстояния в лице гонца я
