случаях главное место принадлежало студентам первых двух курсов или тем «Лариным», которые не спешили оставлять университет, любили студенческую жизнь и пользовались ею иной раз до 10 и более лет.
До 1860-х годов, до преобразований, предъявивших запрос на образованных деятелей, лучше студенческой жизни, действительно, не было, даже в том случае, если приходилось жить уроками, а не на даровые средства, которыми располагало тогда большинство студентов, как и их родителей. Серьезное учение началось только с 1860-х годов, точно так же, как и более научная обстановка университетского преподавания. Поступив в университет в 1859 году, я еще застал таких профессоров, которые читали лекции по окаменелым запискам, не изменявшимся в течение 25–30 лет. Статистика и физиология, например, излагались на какой-нибудь сотне страничек. История болезни писалась на латинском языке, а профессор клиники обращал более внимания на грамматические ошибки, нежели на содержание этих «историй». Научные книги и руководства стали появляться только с 1860-х годов. В сентябре 1859 года в общественной атмосфере чувствовалось уже наступление новых условий жизни и коренного переворота. Молодежь рвалась навстречу новым веяниям, водила дам на лекции, учила в воскресных школах. Старики ворчали и сочиняли всякие небылицы, среди которых доставалось более всего на долю государя. Разлад приближался уже, подготовляя почву для той борьбы между крепостнической и свободной Россией, которая разразилась так тяжко впоследствии, привела к катастрофе 1 марта и не улеглась до сих пор. Конечно, среди взрослых были люди средины, приверженцы преобразований, постепенности и умеренности; но большинство было реакционное, судорожно хватавшееся за отжившее. Ворчали даже на изменение формы, по поводу замены фрачных мундиров кафтанами, хотя новая форма была и свободнее, и приличнее. «Колокол» с великим удовольствием читался не только молодежью, но и теми приверженцами старого порядка, которые злорадствовали по поводу всякой насмешки над «реформаторами».
В такую-то общественную погоду ожидался приезд будущего царя-освободителя в Харьков.
Наконец дождались. Государь приехал прямо к собору, откуда, среди криков «ура», направился к торжественному залу университета. Толпа студентов бросилась туда же, обгоняя и сопровождая государя. Вышел шум и беспорядок. Государь уже был среди зала и начал говорить, а студенты спешили занять свои места с левой стороны, против профессоров и университетского начальства, расположившихся на правой стороне.
– Тише, вы мне мешаете говорить! – раздался громкий голос государя.
Все смолкло и замерло. На лице государя и в тоне его голоса явственно сказывалось неудовольствие. Государь прямо и выразил это, все более и более возвышая голос и придавая ему необычайную, чуждую ему строгость.
– Я вами недоволен, господа студенты!.. Кто из вас – не знаю и не желаю знать, но от вашего имени я получил донос… Писать доносы – подло, низко, и тем более безыменные. Неужели вам неизвестно, что такие доносы оставляются без последствий!.. У многих я замечаю воротнички… Чтоб этого не было!.. Форму надо соблюдать, для того она и дана!..
Затем государь повернулся к профессорам и не менее резко сказал:
– Вы, господа, должны отвечать за нравственность молодых людей и за всякие отступления от дисциплины – я буду с вас взыскивать!..
И, проговорив это, государь быстро вышел из залы, в сопровождении губернатора и попечителя учебного округа.
Трудно передать то тягостное впечатление, которое произвела эта сцена. Все как бы оцепенели; некоторые из профессоров были бледны и дрожали от страха. В толпе студентов послышались расспросы и возгласы недоуменья. Большинство не знало и не понимало, за что разразился над ними царский гнев. Все ожидали от государя чего-то нового, доброго, и были поражены резким призывом к соблюдению формы, которая так надоедала в прошлое царствование, когда перевернутая пуговица приравнивалась к преступлению.
Из расспросов оказалось, что в Чугуеве государю был подан пакет, под видом прошения, и в нем излагались какие-то жалобы на губернатора и какие-то указания на необходимость улучшения университетских порядков. Хорошо, однако, никто не знал ни содержания этой бумаги, ни того, в какой мере ответственность за нее падала на студентов.
Осматривая университетские здания, государь переходил через улицу, направляясь из клиник в аудитории. В раздвинувшейся толпе, в первом ряду, случайно очутился я, только что выйдя из залы. При виде государя, я приложил руку к треуголке, как это полагалось. Вдруг государь направляется ко мне, и я слышу его слова:
– Что вы чести не отдаете!
Я уж перепугался, но, следя за взглядом государя, скоро убедился, что взор его только на одно мгновение остановился на мне и что слова его относились к студенту, стоявшему позади меня. Я посторонился, и этот студент, бледный и перепуганный, очутился перед государем. Студент растерялся и, видимо, не знал, что надо делать.
– Руку к шляпе!.. – почти крикнул государь и дернул за обшлаг рукава.
Перепуганный студент медленно и неловко поднял руку к треуголке.
Государь пошел далее, но вдруг обернулся:
– Посадить его на гауптвахту! – произнес он.
И студента арестовали.
Через полчаса я с двумя товарищами возвращался домой. Мы шли против дворянского собрания, около Никольской церкви, как позади послышались крики «ура». Обернувшись, мы увидели государя, который ехал в институт благородных девиц. Наученные опытом, мы вытянулись в струнку и отдали честь. К нашему изумлению, коляска государя останавливается среди площади, и мы явственно слышим слова:
– Господа студенты, пожалуйте сюда!..
Мы подошли.
– Так-то вы соблюдаете мои приказания?.. Долой воротнички!..
Я и мой товарищ стали одной рукой уминать воротнички под галстук, не отымая правой руки от шляпы. Надо же было другому студенту оправдываться:
– Ваше величество, мы не успели переодеться…
– Вы еще рассуждать!.. Ступайте на гауптвахту!..
И государь поехал далее, а мы проводили своего товарища к присутственным местам, где была гауптвахта.
Оба студента отсидели два или три дня, и других последствий эти случаи не имели.
Никаких строгостей не последовало. Напротив, университетская жизнь все более и более становилась свободнее, а скоро и самая форма была отменена1.
___
В 1868 году, осенью, будучи чиновником особых поручений при киевском, подольском и волынском генерал-губернаторе, генерал-адъютанте Ал<ександре> Павл<овиче> Безаке, я был командирован в Петербург для участия в комиссии при Министерстве финансов (министром был М. X. Рейтерн) по вопросу о реорганизации процентного сбора с имений польских помещиков в 9 западных губерниях и о расходах из этого сбора2.
К декабрю занятия этой комиссии, состоявшей под председательством генерал-лейтенанта князя А. М. Дондукова-Корсакова3, закончились; но я остался в Петербурге в ожидании генерал-адъютанта Безака, который обыкновенно каждую зиму бывал в столице для поддержания тех или других дел и представления отчета государю по управлению Юго-Западным краем.
Генерал-адъютант Безак приехал и поразил меня своим болезненным видом. Оставаясь при нем в качестве заведующего
