с Сашей. Объяснение очень удовлетворительное. Он меня, кажется, вполне понял.
15 мая
Утром в 10 ч<асов> была у Саши конференция по Польше. Толковали про временное устройство впредь до моего приезда и как обстановить Виелопольского. Как ни вертись, это все будет un provisoire[35] и поэтому опасно.
16 мая
Утром имел первый урок польского языка. <..> Работал с Платоновым. Он мне оставил массу бумаг для чтения, чтобы ознакомиться с делами.
17 мая
После завтрака – в Царское. Саша мне читал свое письмо к Лидерсу, и мы еще потолковали про Warszawu. Он мне дал всю свою переписку с наместниками, начиная с 1856 года.
19 мая
Весь день читал опять польские бумаги, главное – телеграфную переписку Саши с наместниками. В 1 ч<ас> ездил к Саше и передал ему журнал нашего чиншевого совещания. Боюсь, чтобы он не был уже приготовлен Платоновым против него.
20 мая
Обедали у нас Саша со всей семьей. Тут он мне сказал, что записывает меня ради Варшавы в свой кирасирский полк.
23 мая
Ужасно рабочий день. Встал в 6 ч<асов> и не выходил из комнаты до 3. Энох показывал последнюю редакцию указа о моем назначении. С Крживицким толковал про его будущее назначение[36] и про отношение к католической церкви. Он мне очень понравился. Длинный разговор с Горчаковым. Немного катались, учась ездить four in hands[37]. В 1/2 5-го в город. Там три пожара зараз, и один огромный в Ямской. Обедал с Головниным и с Н. Милютиным. В 1/2 8-го у меня земский комитет, до 11 кончили. Передал Рейтерну разные финансовые записки. Немного ходил пешком по набережной.
27 мая
Святая Троица. Обедня дома, а потом на экстре9 с Сашей в город на Измайловский праздник10. На станции в городе Суворов рассказал Саше про измайловского прапорщика Григорьева, который подговаривал солдат к измене, о чем унтер-офицер тотчас сказал полковому командиру. Ужасно это грустно, показывая, что за дух в молодежи. Парад очень хорош, только ужасно ветрено. После службы, обхода госпиталя и казармы Саша собрал офицеров в дежурной комнате и прекрасно им говорил об этой истории. Громкое «ура» ему отвечало, и офицеры бросились его целовать. Все были в слезах. После этого Саша на станции подписал все указы обо мне, Виелопольском и другие. И в приказах мое назначение тоже сегодня. Был семейный обед у Саши, вечером же катались, как всегда, и до 11 ч<асов> оставались на галерее. С сегодняшнего, стало быть, начинается мое новое существование. Будущность наша в воле Божией.
7 июня
Совет министров у Саши в Царском от 1/2 1-го до 1/2 5-го, по разным делам Головнина. Решили запретить на 8 месяцев «Современник» и еще другой журнал. Рассуждали об открытии университета. После долгих споров решились только открыть физико-математический факультет. Решено закрыть воскресные школы. Одним словом, впечатление совета для меня прегрустное, явно под влиянием страха теперешней минуты, что недостойно правительства. Вернулся верхом.
10 июня
Обедня дома. Потом толковал с Алешей Толстым, который воротился из Парижа, про Киселева и польскую эмиграцию. Потом призывали Адлерберга и толковали с ним про будущий варшавский двор. Обедали в Царском. Вечером катались на музыке11, но сделалось холодно.
15 июня
У Саши совершенно опрокинутая физиономия, и он мне объявил, что Лидере ранен12, что он сдал команду армии Мерхилевичу и просит о присылке кого-нибудь. Саша ужасно огорчен и предвидит, что, вероятно, придется меня отправить. В /2 10-го я опять был в Царском, вместе с Милютиным, Крыжановским и Платоновым. Милютин имел депешу от Бебутова несколько подробнее, с описанием раны, и что это случилось в Саксонском саду, когда он пил воды. После недолгого разговора решили, что Крыжановский поедет в воскресенье, а я во вторник. Жинке хочется ехать со мной.
16 июня
Утром приводил в порядок бумаги. В 10 ч<асов> ездил к Саше с последними бумагами по совету. Гагарин назначается в совет и в главный комитет[38]. ВИ ч<асов> в город. Там с Крыжановским и Чевкиным решили подробности моего отправления, так, чтобы быть в Варшаве в среду вечером. С Платоновым написал об этом телеграф Виелопольскому. Потом приказал запечатать все мои столы и шкафы. Ездил в крепость, в Казанский и в Зимний, в комнаты папа. Воротился к обеду. Вечером Саша и Мария к нам приезжали и были очень милы. Узнал от Саши, что сегодня в Новогеоргиевске расстреляны оба стрелковые офицеры с одним унтер-офицером. Саша и Мария разделяют желание Санни ехать со мной13.
18 июня
Ездил к докладу к Саше в полной форме, чтобы официально проститься. После доклада он мне читал инструкцию, которую он мне дает для Польши, – умная, откровенная и исполненная любви и доверенности ко мне. Тут мы оба расплакались и целовались. Дома все прощание и приготовление к дороге. Мария с детьми к нам приезжала до обеда и оставалась долго, потому что в это время была сильная гроза, а вечером приезжал и Саша.
19 июня
День отъезда. Милое, сердечное, но грустное прощание и проводы. Отправились в 10 ч<асов>. Весь день благополучный.
20 июня
Первые встречи и «ура» в Гродне и Белостоке. На границе Царства встретили Энох, Крживицкий и сын Виелопольского. Длинные разговоры. В 5 ч<асов> в Варшаве.
21 июня
В 10 ч<асов> в Лазейках; прием сперва военных, потом духовных и гражданских властей. В 12 ч<асов> в соборы. Сперва православный Святой Троицы, потом католический Святого Яна. Прекрасная встреча, речи и Г attitude[39] народа. Минутку к Лидерсу – и домой. С жинкой в замок. Осмотрели комнаты и залы. Требуют больших переделок. Перед обедом писал Саше. За обедом гости. Потом один в театр, «Страделла»14. Не слишком дурно. После второго акта хотел отправиться. Только сел в коляску, выходит из толпы человек, я думал, проситель, но он приложил [пистолет] мне ко груди в упор и выстрелил. Его тотчас схватили. Я бросился назад в театр, не зная, что я – убит или ранен. Оказалось, что пуля пробила пальто, сюртук, рубашку, ранила меня под ключицей, ушибла кость, но не сломала ее, а тут же остановилась, перепутавшись на снурке лорнетки с канителью от эполет. Один Бог спас. Я тут же помолился. Какой-то доктор мне сделал первую перевязку. Телеграфировал Саше. Общее остервенение и ужас. Убийца Ярошинский. Портной-подмастерье. ВИ ч<асов> в карете с сильным эскортом воротился в Бельведер[40]. Сказал жинке так, что не было испуга. Дома другая перевязка, и лег. Дрожь скоро прошла. Долго приходили разные донесения и ответный
