телеграф от Саши. Хорошо спал.
22 июня
Весь день принимал поздравления с чудесным спасением. Были Кредитное общество с Замойским. Очень сильно с ними говорил, требуя содействия и помощи правительству. Кажется, произвело впечатление хорошее, потому что Виелопольский и Замойский дали друг другу руки. Потом Государственный совет, административный и городской. С ними тоже говорил, и от души, и [от] сердца. Оно не могло не сделать впечатления. Перед приемом имел премилый разговор с Фелинским, который мне весьма нравится. Потом начальство первой армии. Все это меня очень утомило, и хоть рана хорошо идет, но я слаб, особенно под вечер. При всем этом беспрерывные отдельные разговоры, донесения полиции и чувство отсутствия единства и отсутствия власти. Нелегко.
23 июня
Вчера и сегодня телеграммы со всего света, даже от Наполеона. Принимал горожан и депутацию от офицеров и солдат от всех здешних полков. Масса разговоров весь день, отымают все время. Убеждение в отсутствии власти, единства, такта и полиции. Просто ужасно. Рамзай вчера приехал, сегодня едет в Питер. Я с ним написал письмо Саше. Фелинский сказал прекрасную проповедь в соборе, а Виелопольский в совете.
28 июня
Все одеться не могу и должен сидеть дома. Приехал Раух с премилым письмом от короля прусского. Он с нами обедал. Вечером шифрованный телеграф от Саши; желает прислать сюда 3-ю гвардейскую пехотную дивизию. Я отвечал, что прошу подождать.
25 июля
Вечером ездил встречать Сашку15 на чугунку на Прагу[41]. Благополучно довез его домой. Признаюсь, что сердце у меня не было на месте. Он привез мне премилое письмо от Саши и другое от Крыжановского.
26 июля
Я много работал, а Саша делал визиты. В ¾ 3-го, когда маркиз [Виелопольский] шел в комиссию финансов, в него сделано два выстрела из револьвера. Слава Богу, остался цел и не ранен. Убийцу схватили. Литограф Людвиг Рыль. Подробности об этом с разных сторон. В 5 ч<асов> с Сашкой к маркизу с поздравительным визитом. Подробности первого допроса. Вечером у Набокова конференция о подробностях суда над Ярошинским.
27 июля
Весь день слухи про убийства, которые еще будут предстоять.
2 августа
Процесс Ярошинского от 9 утра до 16 9-го вечера. Приговорен к расстрелянию. Как первый опыт публичного процесса, весьма порядочный, хотя были некоторые прорухи.
3 августа
День обыкновенный до вечера. После обеда, когда я читал и курил, вбегает испуганный Тенгоборский сказать, что сейчас в Бельведерской аллее было новое покушение на маркиза. Тотчас разослал адъютантов. Оказалось, что Rzorica, товарищ Рылю по литографии, бросился на маркиза с отравленным кинжалом, но тут он был остановлен сыном и другими. Ужасно.
4 августа
Весь день только и разговоры о вчерашнем и соображения о предстоящих мерах. Просил по телеграфу и получил от Саши разрешение конфирмовать дело Ярошинского самому, не посылая его в Питер, чтоб не терять время. Надо на красных[42] навести страх. Дай Бог, чтоб этим удалось их остановить.
7 августа
Утром подписал смертный приговор Ярошинского. Это ужасная вещь, и я никому не желаю перечувствовать то, что у меня в сердце происходило. Весь день я был ужасно расстроен. Получил с г<енералом> Соболевским письмо от Саши. <..>
Воспоминания
А. Н. Бенуа
<..> Надо сказать, что вид солдат в те времена был куда эффектнее позднейшего. Царствовал Александр II, сын знаменитого фрунтовика Николая I, и хотя кое-что в обмундировке было при нем упрощено, однако все же формы оставались роскошными – особенно в избранных гвардейских полках. Некоторые из пехотинцев сохраняли каски с ниспадающим густым белым султаном, у других были кепи, похожие на французские, также украшенные султаном. Грудь у большинства полков была покрыта красным сукном, что в сочетании с черно-зеленым цветом мундира, с золотыми пуговицами и с белыми (летом) штанами давало удивительно праздничное сочетание. Некоторые же привилегированные полки отличались особой декоративностью. До чего были эффектны белая или красная с золотом парадная форма гусар, золотые и серебряные латы кирасир, кавалергардов и конногвардейцев, высокие меховые шапки с болтавшимся на спине красным языком конногренадеров, молодцевато набок надетые глянцевые шапки улан и так далее.
Особенный восторг во мне вызывали оркестры – как те, что шествовали пешком, так особенно те, что, сидя на конях, играли свои знаменитые полковые марши (душу поднимавшие марши!). Великолепное зрелище представлял такой конный оркестр. Сколько тут было золота и серебра, как эффектны были расшитые золотом литавры, прилаженные по сторонам седла. А как величественно прекрасен был гигант тамбур-мажор[43], шествовавший перед полковым оркестром. Что только этот весь обшитый галунами человек не проделывал со своей окрученной галуном и кистями палкой. То он ее швырял и на ходу схватывал, то крутил на все лады.
Упомяну я заодно и о том апофеозе военного великолепия, которого свидетелем я бывал раза два или три в свои детские годы. Я говорю об упомянутых только что майских парадах, происходивших на широком Царицыном лугу, окаймленном садами, дворцами и похожей на дворец казармой Павловского полка. Из-под колоннады этой казармы я в компании знакомой детворы и наслаждался зрелищем. Место парадов называлось лугом, но «луга» никакого не было, а была очень просторная площадь, посыпанная песком. На этой площади и происходил царский парад. Начало мая редко бывает в Петербурге теплым днем, и поэтому, будучи четырех– или пятилетним мальчиком, я немилосердно мерз, несмотря на свое бархатное пальтишко, суконную шапочку и шерстяной шарф. Однако сколько мама ни убеждала меня войти погреться в комнаты, я упорно оставался на своем месте, пожирая глазами происходившее передо мной. И как было не наслаждаться этим зрелищем, как можно было променять его на скучное сидение среди дам (еще, не дай Бог, они стали бы тискать и целовать). Тысячи и тысячи моих любимых солдатиков продвигались стройными рядами во всех направлениях, все в ногу, и все же без всякого видимого усилия с удивительной быстротой, повинуясь одним только выкрикам офицеров. Восторг, сопряженный с некоторой тревогой, возбуждал во мне проезд грохочущей артиллерии, но букетом всего спектакля являлась джигитовка кавказских воинов: черкесов, лезгинов, хевсуров. Иные из них в те времена были еще одеты точь-в-точь как средневековые рыцари – в серебряные кольчуги и в панцири, и на головах у них были высокие серебряные шлемы. Джигиты неслись во весь опор, некоторые стоя в седле, стреляли вперед и назад, а подъезжая к палатке с особами императорской фамилии, они соскальзывали под брюхо своих коней и с небывалой ловкостью схватывали брошенные им царицей или великими княгинями платки.
С особым восторгом относился я
