походной канцелярией, я виделся с ним несколько раз в день и всякий раз убеждался, что он уже не жилец этого мира. (Квартира А. П. Безака находилась тогда на Сергиевской улице[30], в доме Кондоянаки, тогда деревянном, одноэтажном, а теперь каменном).
Во время болезни А. П. Безака посещали генерал-адъютанты: К. В. Чевкин, председатель Департамента государственной экономии, военный министр Д. А. Милютин и министр государственных имуществ А. А. Зеленый. Эти лица поддерживали деятельность А. П. Безака, оказавшего столько услуг крестьянскому делу в Юго-Западном крае. Но та же деятельность встречала уже сильную опозицию, с явной реакционной окраской. В главе этой опозиции находились: граф Петр Андреевич Шувалов, бывший тогда главным начальником III Отделения и шефом жандармов, и министр внутренних дел генерал-адъютант А. Е. Тимашев. Они готовили уже и кандидата на смену А. П. Безаку, в лице князя Дондукова-Корсакова, который и был поэтому назначен председателем упомянутой комиссии.
В конце декабря А. П. Безак не вставал уже с постели, и дело шло лишь о том, как бы не обидеть умирающего удалением от должности, на которой он верой и правдой служил государю и отечеству.
27 декабря, навестив утром больного и сообщив ему кое-какие сведения о нескольких важных делах, я вышел в залу и случайно подошел к окну. Вдруг, вижу, едет государь в окрытых санях, в одну лошадь, с собакой, лежащей на полости[31], поперек колен. Сани остановились у подъезда.
Предупредив Л<юбовь> Ив<ановну> Безак (жену Ал<ександра> Павл<овича>), я бросился навстречу государю и застал его уже в передней. Зима была холодная. Государь был в пальто и шинели с меховым воротником. Скидывая эти верхние одежды, государь спросил:
– Можно видеть Александра Павловича?
– Можно, ваше императорское величество, – отвечал я, – но он в постели.
– Предупредите его.
И государь прошел в залу и остановился. По счастью, в это время появилась г<оспо>жа Безак. Государь обратился к ней, повторил свои вопросы и затем прошел в спальню, где лежал больной. Двери за ним затворились, и мне неизвестны подробности этого свидания.
Через четверть часа государь вышел, поцеловал руку г<оспо>же Безак и сказал ей несколько утешительных слов.
– Много он занимается делами? – обратился государь ко мне.
– С каждым днем все меньше и меньше, ваше императорское величество.
– Не надо утруждать его, пока не поправится… Удивительно свежа голова!
И, поклонившись еще раз г<оспо>же Безак, по лицу которой лились слезы, государь вышел в переднюю.
Чтоб пояснить последние слова государя, надо сказать, что по Петербургу распускались слухи, будто А. П. Безак давно уже страдает размягчением мозга и не владеет умом. Государь лично убедился в лживости этих толков.
Я проводил государя до саней, у которых оставалась его собака (черный сетер), и с непокрытой головой, в одном виц-мундире, помог государю усесться.
Дня через три, 30 декабря, к вечеру, генерал-адъютант А. П. Безак скончался.
В тот же день, около 11 или 12 час<ов> ночи, ко мне приехал дежурный флигель-адъютант и по высочайшему повелению спросил, не осталось ли каких-либо бумаг или докладов, которые покойный генерал-губернатор намеревался, но не успел представить государю.
Был заготовлен доклад об увольнении киевского губернатора, и имелась записка о положении крестьянского дела и о достигнутых успехах в деле обеспечения быта крестьян. По указанию флигель-адъютанта обе эти бумаги были мною вложены в большой конверт, надписаны на высочайшее имя и запечатанными вручены для доставления его императорскому величеству.
Во время отпевания тела А. П. Безака в Сергиевском соборе прибыл государь с великими князьями и свитой. По вынесении гроба государь лично скомандовал войскам и сопровождал печальную колесницу верхом до угла Пантелеймоновской улицы. На Знаменской площади войска отдали воинские почести, и в тот же день вечером с экстренным поездом Николаевской железной дороги тело А. П. Безака было отвезено в Киев для погребения в Киево-Печерской лавре.
Через месяц киевским генерал-губернатором был назначен князь А. М. Дондуков-Корсаков, но командование войсками возложено было на генерала Н. Ф. Козлянинова.
В первые годы пребывания моего в Петербурге я пользовался особым вниманием графини Антонины Дмитриевны Блудовой. Она занимала помещение в первом этаже Зимнего дворца, с подъезда императрицы, где прежде была разводная площадка, а теперь устроен палисадник.
Графиня А. Д. Блудова обыкновенно приглашала меня на вечера телеграммами, желая сблизить меня с высшими сферами столицы. На вечерах этих встречались самые разнообразные лица, как, например, К. Д. Кавелин и граф Д. А. Толстой, бывший тогда министром народного просвещения, К. П. Победоносцев с своей молодой женой и т. и.
Само собою разумеется, что в такие дни, как Новый год и Пасха, я ездил к гр<афине> А. Д. Блудовой с поздравлениями. С тою же целью был я у нее и в первый день Светлого праздника в 1873 году. У нее в это время находился с визитом молодой полковник, который поразил меня своим иностранным выговором, точно переодетый в русский мундир француз. Когда он ушел, графиня объяснила мне, что это князь Мещерский, воспитывавшийся за границей, а теперь жених или муж (хорошо не помню) княжны Марии Михайловны Долгоруковой, сестры будущей княгини Захарьевской-Юрьевской. Встреча эта заинтересовала меня, так как я был очень хорошо знаком с братом этих двух сестер, князем Вас<илием> Мих<айловичем> Долгоруковым, служившим одно время в Киеве при генерал-адъютанте А. П. Безаке. Сколько мне известно, означенный князь Мещерский был убит на Шипке в 1877 году[32].
Едва графиня Блудова разговорилась со мною, как входит торопливо камер-лакей и докладывает:
– Его величество!..
Не успела графиня встать, как вошел государь император, в полной парадной форме, в генерал-адъютантском мундире, в андреевской ленте и с каской в руках.
Государь поцеловал руку графини, поздравил ее с праздником, и по ее пригласительному жесту прошел в следующую комнату. Предварительно, однако, государь бросил мимолетный взгляд на меня и кивнул головой в ответ на мой почтительный поклон.
Во взгляде государя не было ни малейшей строгости, но я почувствовал трудно выразимую неловкость, сравнивая парадный мундир и сияющий вид царя с своим двубортным сюртуком, в котором, по вошедшему тогда обычаю, полагалось делать визиты даже в торжественные дни, надевая фрак только на званые обеды и вечера.
Вот, думалось мне, государь в своем дворце соблюдает такую утонченную вежливость, выказывая особое уважение и к Светлому дню, и к своей подданной; а на мне будничный, нецеремонный сюртук, да еще и борода, которой не любил государь и которая в то время приравнивалась к признакам вольномыслия.
И вдруг вспомнились мне строгие слова, слышанные мною от государя в харьковском университетском зале:
– Надо соблюдать форму!..
Все эти мысли и воспоминания о харьковском эпизоде 1859 года в одно
