это весело!
Тут разгорелась очередная перепалка, после чего все-таки было решено пойти в магазин.
По пути вниз мисс Брэнгтон громко спросила:
– Ну когда же будет готова комната мистера Смита?
– И впрямь, когда же? – подхватила Полли. – На сей раз уж будем там поаккуратнее.
Намек этот остался незамеченным, и мы спокойно спустились вниз.
В магазине я заметила молодого человека в глубоком трауре. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди и потупив взор. Незнакомец, судя по всему, пребывал в глубокой и меланхолической задумчивости. При виде нас он вздрогнул и, коротко поклонившись, тут же ушел. Так как никто его мне не представил и не обратил на него внимания, я не могла не поинтересоваться, кто это.
– Господи, – отвечала мисс Брэнгтон, – да это всего лишь нищий поэт-шотландец!
– Я лично думаю, что он голодает, ведь жить ему не на что, – добавила мисс Полли.
– Не на что жить! – вскричал брат. – Он же поэт, значит, может жить своей ученостью!
– Вот и пущай! – подхватила мисс Брэнгтон. – Он хоть и беден, но гордец тот еще.
– Похоже на то, – отвечал брат. – Но как бы там ни было, без еды и питья он точно не протянет. Шотландцы-то выпить и закусить горазды, за этим сюда и едут!
– Неужто папа окажется таким дураком, что позволит ему здесь остаться? Ведь за комнату-то наверняка не расплатится! – недоумевала мисс Брэнгтон.
– Отец бы его тогда быстро выставил, найди он другого жильца. Ты же знаешь, объявление вывесили уже две недели как. Мисс, если кому-то нужна комната внаем, вы уж посоветуйте нашу: отличное жилье, хоть и на четвертом этаже!
Я ответила, что у меня нет знакомых в Лондоне, и потому я едва ли могу чем-то помочь. Но этот бедный молодой человек пробудил во мне сострадание и любопытство. Я попросила Брэнгтонов рассказать, что еще о нем известно.
По их словам, они знали своего постояльца всего три месяца. Заселившись, он собирался столоваться у Брэнгтонов, но позже сказал, что будет питаться отдельно. Они полагали, что тот и кусочка мяса не съел с тех пор, как перестал обедать с хозяевами. Он будто бы всегда подавлен, а в последний месяц стал мрачнее прежнего и внезапно оделся в траур. По кому – они не знали и решили, что это только удобства ради, ведь никто никогда не приходил к нему и не справлялся о нем с тех пор, как он здесь остановился. Брэнгтоны были уверены, что молодой человек крайне беден, ведь последние три недели за жилье он не платил. Его считали поэтом или вовсе полоумным: случалось, в его комнате находили обрывки бумаги со стихами.
Затем Брэнгтоны принесли несколько разрозненных и незаконченных стихотворений самого меланхолического толка, написанных на клочках бумаги. Среди них был фрагмент оды, которую, по моей просьбе, они позволили мне переписать. Так как вы, возможно, пожелаете его прочесть, я включу его в свое послание.
О жизнь, ты – сон, исполненный тревог,
Бессвязный бред, неумолимый рок,
Твои пути темны!
Надеждой мимолетною маня,
Ввергаешь вновь в отчаянье меня,
Раба Гордыни, мать Вины,
Ты возвышаешь Подлость, топчешь Честь;
Как своевольное дитя,
Упрямо о несбыточном грустя,
Не ценишь то, что есть!
Тебя морочит Блажь, Порок – грязнит,
Язвят Раскаянье и Стыд
В преддверии бесславного конца;
Ты лжива, и убога, и жалка;
Благоуханный цвет – в глазах юнца,
И гноище – для старика;
Бессолнечный и безотрадный дол,
Гнездилище неисчислимых зол![85]
Эти горькие строки говорят о том, что человек, написавший их, глубоко несчастен. Признаюсь, они тронули меня. Наверняка этого юношу постигло большое горе, но я и представить не могу, что побуждает его жить у этой бесчувственной семьи, где его незаслуженно презирают за бедность и по невежеству ненавидят за шотландское происхождение. Наверняка у него есть какие-то непреодолимые причины все это сносить. Какими бы они ни были, я искренне сочувствую ему и хотела бы хоть чем-то облегчить его страдания.
Во время нашей беседы прибежал мальчишка-лакей мистера Смита и доложил мисс Брэнгтон, что его хозяин как раз собирается уходить, и она может воспользоваться комнатой, коли ей так угодно.
Сие любезнейшее приглашение совершенно удовлетворило обеих мисс Брэнгтон. А вот у меня вовсе не прибавилось желания быть представленной этому джентльмену. Поэтому, когда они встали, чтобы направиться наверх, я извинилась и сказала, что посижу с мадам Дюваль до тех пор, пока не будет готов чай.
Я вновь поднялась на третий этаж с молодым Брэнгтоном, которому непременно захотелось пойти со мной. Там мы и оставались, пока мальчишка не позвал нас к чаю. Я последовала за мадам Дюваль в столовую.
Обе мисс Брэнгтон устроились возле одного окна, а мистер Смит праздно глядел в другое. При нашем появлении все встали, и мистер Смит, вероятно, чтобы продемонстрировать, кто тут хозяин, непременно возжелал проводить меня к парадному стулу в дальнем конце комнаты, вовсе не замечая мадам Дюваль, пока я не предложила это место ей.
Предоставив всем остальным развлекаться самостоятельно, мистер Смит ни с того ни с сего заговорил со мной. Его напыщенная манера изъясняться была для меня столь же нова, сколь и неприятна. Да, никто никогда не отвешивал мне бо́льших комплиментов, не произносил более пышных речей, нежели сэр Клемент Уиллоби. И все же его язык, хоть и слишком цветистый, всегда был языком джентльмена. Его обращение и манеры настолько изысканнее тех, что присущи обитателям этого дома! Было бы крайне несправедливо сравнивать сэра Клемента с мистером Смитом. Последний изо всех сил старается казаться веселым и остроумным, но его живость такого дурного толка, а ведет он себя так дерзко и нагло, что я бы предпочла компанию «самой скуки», пусть даже в виде поуповской богини[86], нежели общество этого бойкого молодого человека.
Мистер Смит принес тысячу извинений за то, что не предоставил комнату для нашего обеда: по его словам, непременно сделал бы это, если бы только увидел меня раньше. Он заверил, что, когда я приеду снова, он будет рад мне услужить.
Я отвечала ему со всей искренностью, что мне совершенно все равно, в какой части дома находиться.
– Сударыня, правда в том, что мисс Бидди и мисс Полли очень неряшливы. В противном случае я всегда был бы рад принимать их у себя, ведь ничто так не радует мою душу, как возможность
