услужить дамам, – такова уж моя натура, сударыня! Но в последний раз после их ухода все здесь было так заляпано жиром и грязью, что, ей-богу, для человека, который хочет жить по-благородному, это оказалось суровым испытанием. Но вы, сударыня, – дело другое! Даже если бы вы тут все замызгали, меня бы это не огорчило – лишь бы угодить вам. Поверьте, сударыня, я счастлив, что обитаю в покоях, где можно достойно принять такую гостью.
За этой элегантной речью последовало так много других в том же стиле, что излагать их здесь было бы излишним. Поскольку мистер Смит не позволил мне и словом перемолвиться с кем-то еще, остаток вечера прошел в неприятной компании этого надоедливого молодого человека, который постоянно оказывал мне внимание и старался выказать себя передо мной в наилучшем свете.
Прощайте, мой дорогой сэр. Боюсь, вам уже надоело читать о Брэнгтонах. И все же я должна писать либо о них, либо ни о ком другом, ведь я больше ни с кем не вижусь. Как же счастлива я буду, когда с ними распрощаюсь и снова вернусь в Берри-Хилл!
Письмо XII
Эвелина – в продолжение, 10 июня
Сегодня утром нас навестил мистер Смит с целью, как сам он сказал, предложить мне билет на следующий публичный бал в Хэмпстеде[87]. Я поблагодарила его, но отклонила приглашение. Мистер Смит, однако, не сдавался. Он упорно и дерзко продолжал уговаривать и настаивать, пока не утомил меня до смерти. Однако, обнаружив, что я настроена решительно, он поразился до глубины души и пожелал узнать причины моего отказа.
Для любого другого они были бы очевидны, но, как озвучить их такому человеку, я не знала. Заметив мои колебания, он сказал:
– Сударыня, вы слишком скромны. Уверяю вас, билет ваш, и я буду счастлив танцевать с вами! Так что не ломайтесь.
– Право же, сэр, – отвечала я, – вы заблуждаетесь. Я и подумать не могла, что вы предлагаете мне билет, не желая, чтобы он был принят. Но причины, по которым я не могу им воспользоваться, непреодолимы, поэтому нет смысла их упоминать.
Кажется, мои слова сильно задели его. Однако едва ли это моя вина: ему не стоило вести себя со мной столь вольно. В конце концов, когда мистер Смит убедился, что я непреклонна, он обратился к мадам Дюваль и попросил, чтобы она меня уговорила, предложив достать еще один билет для нее самой.
– Ma foi, сэр, – отвечала мадам Дюваль сердито. – Могли бы для начала догадаться спросить меня. Вы подумайте, наглость какая! А билеты свои оставьте себе, нам они не сдались.
При этом упреке мистер Смит заметно смутился. Он рассыпался в извинениях: разумеется, он должен был прежде всего обратиться к ней, но не ожидал, что молодая леди откажет ему! Напротив, он, дескать, полагал, что это я помогла бы ему уговорить саму мадам Дюваль.
Извинения были приняты, и она сменила гнев на милость. Мистер Смит добился своего: к моему большому огорчению, мадам Дюваль пообещала поехать на хэмпстедский бал сама и взять меня с собой, когда он того пожелает.
Подойдя ко мне с торжествующим видом, мистер Смит заявил:
– Ну-с, сударыня, теперь-то вам придется согласиться!
Я не ответила. Он скоро ушел – но не раньше, чем добился расположения мадам Дюваль. Когда за ним закрылась дверь, она объявила, что мистер Смит – наимилейший молодой человек из всех, что она видела в Англии.
Как только выдался случай, я робко попробовала убедить мадам Дюваль не заставлять меня ехать с ней на бал. Насколько это было в моих силах, я обрисовала ей, как неприлично принимать подарок от человека совершенно незнакомого. Однако она посмеялась над моей щепетильностью, назвала меня глупой, невежественной деревенской девчонкой и сказала, что сама научит меня как принято вести себя в свете.
Бал состоится на следующей неделе. Я уверена, что поездка эта для меня неприлична, – и в придачу окажется весьма неприятной; я изо всех сил постараюсь ее избежать. Возможно, я обращусь к мисс Брэнгтон за советом: она наверняка захочет мне помочь. Ей, как и мне, не понравится, что я должна буду танцевать с мистером Смитом.
11 июня
О мой дорогой сэр! Я потрясена до глубины души, но при этом невыразимо счастлива: кажется, я смогла спасти человека от погибели!
Этим утром мадам Дюваль сказала, что завтра хочет позвать Брэнгтонов к нам – теперь, мол, их черед нас навестить! – и послала меня отнести приглашение. Сама же она вставать не пожелала – первую половину дня она обычно проводит в постели. Месье Дюбуа, который как раз пришел, вызвался проводить меня.
Мистер Брэнгтон был в магазине и сообщил, что его сын и дочери отлучились, но скоро вернутся, а меня попросил подняться наверх и подождать их. Так я и сделала, оставив месье Дюбуа внизу. Я отправилась в комнату, где мы обедали днем ранее. По счастливой случайности я села так, что через приоткрытую дверь видела лестницу, в то время как меня самой видно не было.
Минут через десять мимо прошел тот самый молодой человек, которого я упоминала в своем последнем письме: вид у него был взволнованный и испуганный. Поднимаясь по узкой винтовой лестнице, не глядя под ноги, он оступился и упал. Юноша тут же вскочил, но я успела заметить дуло пистолета, высунувшееся из его кармана при падении!
Я похолодела от ужаса! Мне тут же вспомнились все его несчастья, и я решила, что он в этот самый момент задумывает покончить с собой! Я так испугалась, что чуть не лишилась чувств, молодой человек между тем медленно поднялся по лестнице и вскоре скрылся из виду. А я сидела, окаменев от страха, не в силах тронуться с места, пока мне не пришло в голову, что роковой поступок еще можно предотвратить. Вместе с надеждой спасти несчастного ко мне вернулись силы.
Сперва я подумала побежать к мистеру Брэнгтону, но каждая минута была на счету, медлить я не могла. Подгоняемая тревогой, цепляясь за перила, я тихонько проследовала за незнакомцем.
Почти дойдя до лестничной площадки, я остановилась. Дверь в его комнату была открыта, и я могла видеть происходившее там.
Молодой человек положил пистолет на стол и достал из кармана второй такой же. Затем он высыпал что-то из маленького кожаного мешочка, взял по пистолету в каждую руку, рухнул на колени и вскричал:
– Господи, прости меня!
Сей же миг ко мне, слово по наитию, вернулись и силы, и храбрость.
