намного.
Я протянул руку, но Цао перехватил мою ладонь.
— Осторожно. Кончик режет от прикосновения, без давления.
Я взял иглу двумя пальцами, и Камень Бурь чуть дрогнул, коротко, но ощутимо, реагируя на материал и на древний, спящий этер, впитанный в ус за столетия жизни зверя. Игла была почти невесомой и при этом ощущалась в пальцах, совершенно неподвижной, без вибрации и люфта.
— Попробуй на железе, — сказал Цао. — И не торопись. Она не прощает спешки.
Я взял чистую пластину, пристроил увеличительное стекло на подставку, наклонил иглу под углом, как сказал мастер, градусов двенадцать, и провёл первую линию.
Ус вошёл в железо без сопротивления. Совсем без сопротивления, и это было настолько непривычно после стила, что я чуть не увёл линию в сторону, потому что привык давить и компенсировать отдачу металла, а тут давить было не на что. Игла шла через железо так же легко, как кисть по бумаге, оставляя за собой борозду тоньше волоса, настолько тонкую, что через стекло она выглядела как паутинка, прочерченная по серой поверхности.
Я выдохнул и начал работать.
Первую парную руну, якорь и зеркало, я наносил сорок минут. На нормальной пластине, не на бронзе, просто чтобы набить руку и понять, как ведёт себя игла на поворотах, на пересечениях линий, на замыкающих элементах. Увеличительное стекло приходилось постоянно перемещать, потому что поле обзора было маленьким, а руна, хоть и умещалась на площади рисового зерна, состояла из девяти взаимосвязанных элементов, каждый из которых нужно было видеть целиком, чтобы не нарушить пропорции.
К концу первого дня я сделал три пары на двух тестовых пластинах, две из которых были нанесены криво и не работали, а третья, нанесённая последней, когда рука уже привыкла к невесомости инструмента и перестала искать сопротивление, которого нет, третья выглядела прилично.
Проверка была простой. Я разложил две пластины на столе, якорем и зеркалом друг к другу, с зазором в два миллиметра, влил каплю этера в начало простейшей рунной связки на первой пластине и стал наблюдать.
Этер дошёл до края, до якоря, и я физически почувствовал, как что-то произошло, не увидел, а именно почувствовал через Камень Бурь, который на мгновение стал ледяным, а потом горячим, и обратно, за долю секунды. На второй пластине, на зеркале, вспыхнул слабый отклик, этер появился там, перескочив через зазор, через два миллиметра воздуха, которые для рунной системы перестали существовать.
Потерь не было. Вообще не было. Я проверил трижды, вливая этер тонкой, контролируемой струйкой и отслеживая его прохождение через обе пластины, и каждый раз поток на выходе из зеркала был таким же, как на входе в якорь, без задержки, без потерь, без накопления давления.
— Ха, — не удержался я, произнося это вслух, и это было единственное слово, которое пришло на ум, потому что все остальные были либо нецензурными, либо слишком восторженными для серьёзного мастера, каковым я себя считал.
День ушёл на отработку скорости и точности. К вечеру я наносил пару якорь-зеркало за пятнадцать минут, и из десяти нанесённых пар работали восемь, что было приемлемым процентом брака для новой техники, но абсолютно неприемлемым для Звёздной бронзы, где каждая ошибка стоила материала, который нигде нельзя было купить.
Перед тем как приступить к бронзе, я просидел час в медитации, прогоняя через себя Сосредоточение Духа, и когда открыл глаза, мир стал таким чётким и упорядоченным, что даже мелкий сор на полу мастерской виделся отдельными частицами, каждая на своём месте, и рука, когда я взял иглу, была спокойной и абсолютно неподвижной.
Цао стоял рядом, молча. Он не помогал и не давал советов, просто стоял, скрестив руки, и его присутствие, вместо того чтобы нервировать, успокаивало.
Я начал с правого наплечника, того самого, который делал сам. Логика была простой, если запорю, то хотя бы на своей работе, а не на рунах Лин Шуай. Край наплечника, где рунная сеть обрывалась незаконченными линиями, был гладким, ровным, и я нашёл четыре точки, равномерно распределённые по периметру стыка с нагрудником, каждая точка в месте, где основной поток Шуай делал очередной поворот и выходил к краю детали.
Через стекло следил за каждым элементом, и ус Белого Змея шёл по Звёздной бронзе иначе, чем по железу, и бронза отзывалась на прикосновение иглы лёгким гулом, едва ощутимым через пальцы, и я понимал, что кристаллизованный этер в сплаве реагирует на древний этер в усе, они разговаривали друг с другом, игла и металл, и мне нужно было просто не мешать этому разговору, нужно было направлять, а не заставлять.
Вот она, та самая философия Лин Шуай, подумал я, врезая седьмой элемент якоря. Диалог с материалом. Она описывала это в записях, я читал эти строки десятки раз и не до конца понимал, что она имела в виду, а сейчас, с иглой в руке, на металле, который она когда-то ковала вместе с ним, я наконец почувствовал это на кончиках пальцев.
Не заставить. Убедить.
Потом я перешёл к нагруднику, к ответным зеркалам, и тут было сложнее, потому что зеркало нужно наносить с точностью до долей миллиметра относительно якоря, иначе складка не замкнётся, или замкнётся криво, и поток на выходе пойдёт не туда, куда нужно, а куда попало, что для системы второго круга циркуляции было бы катастрофой.
Я приложил наплечник к нагруднику, зафиксировав его в рабочем положении, и Камнем Бурь нащупал точки, где якоря на наплечнике ближе всего подходили к краю нагрудника. Отметил их тонкими царапинами, снял наплечник, и начал гравировать зеркала, ориентируясь по отметкам и по ощущению этера, который уже тёк по рунной сети нагрудника и как бы тянулся к краю, к тем самым местам, где раньше обрывался в пустоту, а теперь должен был найти путь дальше.
Когда последний элемент последнего зеркала лёг на бронзу, я отложил иглу, аккуратно, на ткань футляра, и выпрямился, чувствуя, как хрустнула спина, четыре часа в одном положении, склонившись над столом, давали о себе знать даже с закалёнными костями.
— Готово, — сказал я. — Наплечник и нагрудник. Проверяем?
Цао кивнул.
Я собрал стык, приложив наплечник к нагруднику на штатных креплениях, которые мастер выковал ещё десятилетия назад, и зафиксировал ремнями. Зазор между деталями был стандартным, около трёх миллиметров, необходимых для свободы движения.
Потом я влил этер в систему нагрудника, осторожно, тонкой струйкой, через центральный узел, который Лин Шуай сделала точкой входа для всего контура. Этер побежал по знакомым каналам, по её завиткам и изгибам, нагревая бронзу и заставляя
