по-твоему, мне это сделать?
– Руку в карман.
Рэйвин нахмурил брови, и Кошмар шумно выдохнул.
– Совсем не глупый, – пробормотал он. – Карта Кошмара, Рэйвин Ю. Это – лучшее приглашение заглянуть в мой разум, какое ты когда-либо получишь.
Швы на одежде застонали, когда Рэйвин сунул руку в карман и вытащил Зеркало, а следом – Черную Лошадь Горса.
Что-то внутри его перевернулось. Когда он достал Карту Кошмара, руки у него дрожали. Три касания. Соль. И затем…
«Рэйвин».
Он закрыл глаза.
«Элспет».
«Ты… – резкий сердитый звук пронесся в разуме Рэйвина. – Я все пытаюсь дотянуться до твоей руки».
У Рэйвина в горле застрял ком.
«Хотел бы я, чтобы ты смогла».
«Они дрожат. Твои руки».
«Знаю. Они дрожат с тех пор, как…»
Кошмар наклонился вперед и сжал нос Рэйвина обеими руками. Раздался новый ужасный хруст – кажется, это хрустели хрящи и кости, – и Рэйвин повалился назад. Петир и Джеспир вдавили его руки в землю с обеих сторон.
– Не брыкайся, ты, конь брыкливый, – выдохнула Джеспир.
«Не двигайся, Рэйвин».
Его лицо исказилось от боли, и он зажмурился крепче, пытаясь спрятать ее. Но не смог – не в этот раз.
«Не смотри на меня, Элспет».
«Рэйвин».
– Я не хочу, чтобы кто-то видел меня таким, – хрипло выговорил он Элспет – и самому себе, – резко дернув головой.
Джеспир схватила его за левую руку, Петир – за правую. А Элспет – ее голос был повсюду. Тысячи лепестков роз сыпались на него.
«Ты не потеряешь меня, свою сестру или своих друзей. Боль не слабость, Рэйвин».
– То, что я сделал во дворе… то, что сказал… – в его взгляде сквозило напряжение.
Джеспир крепко вцепилась в его руку, сдерживая дрожь.
– Я знаю. Это было ужасно. Но и то, что сказала я, было ужасно. Прости.
Спустя еще один всплеск бело-огненной боли Кошмар отпустил его нос.
– Держи повыше.
Рэйвин откинул голову на осиновый ствол, прижимаясь затылком к шершавой теплой коре. Кошмар склонился над ним.
– Разве ты не понимаешь? – прошептал он. – Больше не может быть никакой каменной маски – никакого притворства. Смерть надо прочувствовать. Сегодня во дворе умер не только Горс, – его желтый взгляд проник в самые темные закоулки души Рэйвина, – но и капитан дестриэров.
* * *
Было поздно. Рэйвин, Джеспир и Кошмар все еще не спали – едва держались. Петир свернулся калачиком и храпел.
Нос Рэйвина болел чуть меньше. Он держал его приподнятым, глядя вверх – по длинным стволам осин, что тянулись к небу, словно колышущиеся руки, хватающие луну.
Карта Кошмара была у Джеспир – она говорила с Элспет, и лицо ее было таким спокойным, каким Рэйвин не видел его уже несколько дней. Когда разговор закончился, она рассеянно провела пальцем по краю Карты и протянула ее обратно Рэйвину.
Он коснулся ее.
«Ты устал, – прошептала Элспет, и ее голос укрыл разум Рэйвина, словно одеяло. – Я буду здесь, когда ты проснешься. Отдохни».
«Я не хочу отдыхать, Элспет. – Его веки тяжело опустились. – Я просто хочу тебя».
«Я знаю. – Она помолчала немного. – Твой нос все еще весьма выдающийся. Несомненно, лучшее в тебе».
Уголки губ Рэйвина дрогнули.
«Ты правда так думаешь?»
«Спокойной ночи, Рэйвин».
«Спокойной ночи, мисс Спиндл».
Он трижды коснулся Карты Кошмара и убрал ее в карман.
– Вот оно, – пробормотала Джеспир сквозь зевок. – Намек на ту самую неуловимую улыбку.
– Понятия не имею, о чем ты.
Она ткнула его в плечо.
– Упрямец до глубины души.
– Кто-то же должен уравновешивать твой оптимизм.
– Для этого есть Элм. А ты… – Она улыбнулась. – Ты вовсе не пессимист, брат. И это тебя убивает.
Взгляд Кошмара скользнул между ними. Вкрадчиво и неторопливо он сказал:
– У меня тоже была сестра, всего на два года младше. Отец любил говорить, что мы с ней были словно ветви дерева, имя которого носили. Сплетенные вместе и отважные – Айрис и я.
Он отстранился прежде, чем Рэйвин успел задать вопрос, и отошел на дальнюю сторону осинового круга.
– Он меня пугает, – призналась Джеспир, устроившись ближе. – Я почти все время надеюсь, что он не смотрит на меня своими желтыми глазами. Он кажется таким зловещим, бесчеловечным, но потом…
– Он напоминает нам, кем он был, – пробормотал Рэйвин, – до того, как стал чудовищем.
Они прижались спинами друг к другу, устремив взгляды к небу. Так они сидели и в детстве, и будучи дестриэрами в дозоре, и разбойниками в лесу.
– Не вижу ни одной звезды, – сказала Джеспир.
– Слишком много тумана. – Веки Рэйвина опустились. – Я не знаю, что ждет нас по ту сторону ольхового леса, Джес. Когда найдем путь внутрь – держись рядом.
Когда он засыпал, голос сестры все еще звучал у него в ушах: «Я всегда рядом».
Глава тридцать вторая. Элм
В Стоуне шумел лишь третий пир, а Элм уже растерял весь свой придворный лоск. Но его отец восседал на возвышении, топя себя в хмурости и вине, и Элм предпочел бы плясать до кровавых мозолей на ногах, нежели провести в кресле Хаута еще хоть мгновение.
Темой вечера стали Карты Провидения. Элм уныло взирал на сборище и думал о том, что вдохновение окончательно отказало Болдвину: не нужно быть творцом, чтобы устроить праздник вокруг того, о чем и без того болтали все кому не лень.
Костюмы были… предсказуемы. И вульгарны.
Большинство женщин облачились в розовые платья и вплели розы в волосы, изображая Деву. Другие выбрали фиолетовые оттенки в честь Карты Зеркала и держали в руках маленькие серебряные зеркальца. Мужчины нарядились в бирюзовый во имя Чаши, и эти костюмы пришлись кстати, ведь все они усердно опустошали свои кубки. Кое-кто нарядился в белые туники с пернатыми воротниками – символ Белого Орла, Карты Мужества. Один смельчак прикрепил к спине дублета проволоку и обвил ее плющом, изображая Железные Врата. Другой набил свою золотую тунику лишней тканью, придав животу округлость, – Золотое Яйцо.
Король был единственным, кто облачился в красные одежды – во имя Косы. А право на черный цвет – в честь Черной Лошади – оставалось за дестриэрами, и никто не решился избрать его для своего костюма.
Кроме Элма – ему всегда было плевать на правила.
К оркестру присоединились еще три скрипки, так что, когда ужин закончился и настало время для танцев, он заиграл громче прежнего. Вино лилось рекой, пока не проступило на лицах каждого, пятная щеки, губы и зубы.
Быть высоким – значит иметь преимущество: несмотря на гущу толпы, Элм мог окинуть взглядом
