него и осознании, что я натворила и, скорей всего, ещё натворю, в груди болит сильнее.
— С кем ты встречалась? С ним?
Глаза Егора пылают. В них больше нет знакомого холода, отстранённости и раздражения. В них — буря. Настоящая. Живая. Неистовая. Грозящая поглотить не только меня, но и его самого.
Вот только в самой её сердцевине притаился страх…
— Успокойся, — игнорирую его вопросы, даже не пытаясь отвечать или оправдываться. Это всё равно ни к чему не приведёт. Ни к чему хорошему. — Зачем ты вышел из дома? Врач прописал тебе постельный режим.
— Да плевать я хотел на его рекомендации. Где. Ты. Была? — встряхивает меня, словно пытаясь привести в чувство.
От резкого движения лицо парня искажает судорога боли. Егор на мгновение зажмуривается, стискивая зубы, но хватку не ослабляет.
— Почему не отвечала на звонки? Я…
Он обрывает себя, переводя дух и оглядываясь по сторонам. Заметив нездоровый интерес прохожих к нашим персонам, понижает голос:
— Чёрт возьми, София! Какого хрена? — Разражается шипящей тирадой. — Неужели после того, что случилось, до тебя не дошло, как опасно шляться одной, да ещё и в подобных местах? Ты хоть на минуту можешь себе представить, что творилось у меня в голове, когда ты не отвечала на звонки?
И тут я, наконец, понимаю. Но не то, о чём говорит Егор, пытаясь достучаться до меня.
Сквозь гнев, раздражение и усталость я вижу настоящее, неприкрытое беспокойство. Оно светится в глубине его синих глаз ярче всех остальных чувств. Проскальзывает едва заметной дрожью в голосе.
На самом деле Егор не злится на меня.
Он боится.
Боится за меня.
Внезапное откровение ошарашивает. Подливает бензина в тлеющий костёр вины внутри меня.
Я выдёргиваю руку. Не ожидав этого, Егор выпускает её и заторможено ловит воздух спустя секунду.
— Ты не мой надзиратель, чтобы я каждый раз докладывала тебе, куда выхожу из дома, — шиплю, отступая на шаг. — Я сама разберусь со своими проблемами!
— С какими проблемами? — его голос становится едва ли не угрожающим. — Ты хоть на один вопрос ответишь мне, мать вашу? — Сатанеет из-за того, что я продолжаю молчать. — Решила, что справишься в одиночку? А не забыла ли ты часом, что мы с тобой в одной лодке, София? И если ты во что-то вляпаешься, то мы оба будем по уши в дерьме, дорогая.
Чёрт возьми, почему он почти всегда прав?
От этого ещё невыносимее…
— Замолчи! — Отчаянно цежу сквозь сжатые зубы. Жмурюсь. — Просто замолчи! Пожалуйста, — шепчу, растеряв все силы разом. — Ты… не понимаешь. И вряд ли поймёшь.
Егор поджимает губы. Смотрит на меня молча, но с таким выражением, которое красноречивее любых слов.
Такой красивый в своей праведной злости… — Посещает неуместная мысль. — Как ангел возмездия.
— Пойдём, — говорит он, кивая в сторону машины.
Иного выбора, кроме как последовать за ним, у меня не остаётся.
Распахнув дверь машины резким движением, Аид приказывает:
— Садись. Развлекать толпу в мои планы не входит.
Я закусываю губу, соглашаясь с ним. Но про себя.
Ссора на улице — последнее, что нам сейчас нужно.
Вздохнув, усаживаюсь на заднее сиденье. Егор обходит машину, и водитель спешит открыть дверь уже ему. Тяжело опустившись рядом, парень откидывается назад и тоже вздыхает. Показательно раздражённо. Спустя минуту тишину салона нарушает щелчок центрального замка, и машина трогается с места.
Я отворачиваюсь к окну, физически абстрагируясь от окружающего мира настолько, насколько позволяют обстоятельства. Пытаюсь абстрагироваться и ментально: бездумно смотрю на проплывающие мимо улицы, дома, деревья. Но не могу. Всё моё внимание намертво приковано к отражению Егора в стекле.
Откинув голову на подголовник, Морозов прикрыл глаза в попытке успокоиться. И хотя силуэт в отражении смазан, я чётко вижу, как его правая рука, лежащая на бедре, нервно отбивает неясный ритм.
Напряжение между нами достигает своего апогея. И, вместо того, чтобы продолжить молчать, я неожиданно начинаю оправдываться:
— Прости, я не хотела, чтобы так… — начинаю я, но Егор перебивает меня.
— Замолчи, Луна, — рычит он, не открывая глаз. — Просто. Замолчи.
Фраза, в точности повторяющая мою, становится последней каплей.
Я ведь хотела извиниться! Решиться на это, между прочим, не так уж и легко!
Пережитые ярость, страх, отчаяние, облегчение после появления Егора и вина сливаются в один большой снежный ком, который уже скатился с верхушки горы. И остановить его невозможно.
Я резко оборачиваюсь. Собираюсь выкрикнуть что-то гадкое. Такое, что оттолкнёт Егора навсегда. Открываю рот, набираю полную грудь воздуха, чтобы вылить на него всё до последней капли.
Но Морозов вдруг открывает глаза, и все слова застревают в горле.
Во взгляде парня нет ни гнева, ни упрёка. Только бесконечная усталость и какой-то отчаянный, дикий голод.
— Я сказал тебе замолчать, Луна, — повторяет низким рокочущим басом, от которого у меня по всему телу пробегают мурашки.
И прежде чем я успеваю понять хоть что-то, Аид подаётся вперёд и грубо, почти жёстко прижимает свои губы к моим.
Я смотрю на него во все глаза. Он упрямо смотрит на меня в ответ. Несколько секунд мы боремся взглядами, пока Егор не раскрывает мои губы своим языком, настойчиво проникая внутрь.
Не поцелуй — атака. Демонстрация власти и силы — вот что это.
Я упираюсь ладонями в мужскую грудь. Пытаюсь оттолкнуть Аида от себя. Но он ловко перехватывает мои запястья здоровой рукой и прижимает их к кожаному подголовнику надо мной. Рана не даёт ему разойтись в полную силу — я вижу, как желваки на лице парня ходят ходуном, — но его хватка всё ещё достаточно сильна.
Вот только не она удерживает от желания вырваться. А то, что Морозов творит дальше.
Жадно облизав мои губы языком, он глухо стонет, и меня бросает в жар. Всё тело покрывается острыми мурашками. Соски становятся болезненно твёрдыми, царапаясь о грубую ткань спортивного лифа. Грозясь сдать меня с потрохами.
Поцелуй становится напористым. Страстным. И всё моё сопротивление тает. Тёмный огонь, исходящий от Аида, безжалостно топит лёд в моей груди. Заставляет забыть обо всём, кроме него.
Кроме этого мужчины, завладевшего всеми моими мыслями. А теперь ещё и телом, предательски отзывающимся на каждое его прикосновение.
Пальцы Егора на моих запястьях разжимаются, и его ладонь скользит по чувствительной коже предплечий вниз. Не разрывая поцелуя, он провокационно ведёт пальцем между набухшей от возбуждения грудью. И, достигнув края одежды, ныряет рукой под джемпер.
Прикосновение к оголённой коже живота прошибает током. Из груди вопреки воле вырывается стон, и я отвечаю на его поцелуй с той же жадностью. Впиваюсь в его
