Константиновича. Не думать, что могла иначе. Принять. Терпеть.
Анастасия Александровна медленно положила лист на стол.
— Я ведь любила его, — произнесла она.
Иван не ответил сразу.
— Я знаю.
Она снова взяла лист и посмотрела на строки.
— Я не хотела возвращаться к Мише, правда. Но теперь не знаю, где в этом была я, понимаешь? Самое мерзкое не в том, что меня увели. Не в том, что Катя знала. Не в том, что Лопухины, Шереметевы и остальные… — она поморщилась, — сделали то, что делают старые рода, когда им кажется, будто люди это — фигуры на доске. Самое мерзкое в том, что я теперь не знаю, какие мои чувства были моими.
Иван встал. Анастасия Александровна хотела сказать, чтобы не подходил. Чтобы она сама справилась. И не смогла. Он обошёл стол, опустился рядом с ней на одно колено и взял её за руку.
Как когда-то в детстве. Только тогда маленькая ладонь помещалась в её пальцах, а теперь его рука была сильнее, теплее, увереннее. И уже сама накрывала её кисть целиком.
— Я не смогу ответить за тебя, — тихо сказал Иван. — И не буду делать вид, что могу. Но я знаю одно. Всё, что ты сделала после, было твоим.
Анастасия посмотрела на него.
— Ты подняла нас, мам, — продолжил он с лёгкой улыбкой, такой светлой, совершенно неуместной в таком разговоре и потому — такой необходимой. — Меня и Катю. Ты сохранила семью, выжила, работала, не позволила отцу окончательно превратить Корсаковых в приложение к своим долгам. Это была ты, мам.
Она хотела возразить, но он не дал сказать ни слова.
— И любовь к нам была твоей.
Анастасия Александровна закрыла глаза, потому что стало по-настоящему больно.
Не от того, что она читала про Лопухиных. Не от того, что увидела фамилию Юрия Петровича. Не от того, что Катя знала. А потому что её маленький сын стал взрослым и теперь знал, как сделать так, чтобы вместо заботы о нём, она поняла, что настало время ему заботиться о ней.
По-настоящему, всерьёз. Не на словах, а как заботится мужчина.
По щекам главы рода Корсаковых, главы корпуса целителей, сильной женщины со стальной волей, не сломавшейся под чужим влиянием, удержавшим мир на плечах, чтобы её дети выросли достойными людьми, пошли слёзы.
Слёзы просто пошли, и всё. Без всхлипов, без глупого заламывания рук, без желания, чтобы кто-то немедленно увидел, как ей больно.
Иван поднялся и обнял её. Молча, слишком много всего и так было сказано за этот день.
Анастасия Александровна уткнулась лбом ему в плечо и просто позволила себе не быть главой рода, не быть главой корпуса, не быть женщиной, которая обязана справляться, потому что иначе всё развалится.
Ваня, её гениальный Ваня не говорил «всё будет хорошо». Ничего хорошего здесь не было. Никакое «хорошо» не могло вернуть ей молодость, выбор, дружбу, любовь, честный проигрыш, честную победу, хоть что-нибудь честное.
Но сын был рядом. Живой, тёплый, её сын. И это значило, что всё было не зря.
— Катя не должна узнать вот так, — сказала Анастасия Александровна, когда смогла говорить.
— Не узнает, — легко кивнул Иван. — Не от меня уж точно.
— Я сама ей скажу, — озвучила своё решение глава рода Корсаковых. — Когда смогу.
Несколько минут они молчали, просто позволяя друг другу держаться. Два сильных целителя, уже взрослая совсем, потрёпанная жизнью, и молодой, горячий, жаждущий исправить мир, как положено всем молодым людям его возраста.
Анастасия закрыла папку, и легче не стало ни разу, но тяжёлый разговор прозвучал, и теперь оставалось только жить дальше. А этому она научилась лучше многих за долгие годы выживания.
— Хочешь завтра же поехать к Лопухину? — спросила она.
— Алексей Максимович очень настойчиво искал встречи, дам ему такую возможность, — подтвердил Иван.
— Нет.
Иван поднял бровь.
— Нет?
— Завтра ты поспишь.
— Мам.
— Никаких «мам», — отрезала она. — Ты сегодня целый день лечил людей, потом спасал пострадавших после взрыва газа, потом ездил к наследнице престола получать доказательства старого преступления, потом приехал домой утешать мать. Если ты завтра с таким лицом явишься к Алексею Максимовичу, он решит, что ты пришёл за его головой. И сбежит раньше, чем ты скажешь «добрый день».
Иван признал удар лёгким кивком.
— Хорошо, мам, — согласился он. — Завтра я отосплюсь.
— А потом мы будем думать, как спрашивать с Лопухина.
Сын взглянул на неё внимательнее.
— Это мой род, Ваня, — продолжила Анастасия Александровна. — Я глава Корсаковых, поэтому не смей делать вид, будто можешь благородно вынести меня за скобки. Я достаточно долго была вынесена за скобки собственной жизни.
Иван кивнул и поднялся на ноги.
— Тогда надолго не задерживайся, тебе тоже нужно выспаться, — проговорил он, а потом резко обнял её, крепко, так, чтобы она снова ощутила себя живой. — Я люблю тебя, мам.
Она погладила его по спине. Так, как гладила, когда он впервые учился ходить, был слишком самостоятельным и всегда смотрел на неё, как на центр вселенной.
— Спокойной ночи, Ваня, — произнесла она, прежде чем поцеловать его в лоб.
— Спокойной ночи, мам, — ответил он, прежде чем покинуть кабинет.
Анастасия Александровна осталась за столом, рядом с папкой, в которой лежала её украденная молодость. Она провела пальцами по обложке, потом открыла снова.
Уже не как жертва, не как обманутая женщина, не как подруга Екатерины Шереметевой.
Как Анастасия Александровна Корсакова, глава рода, мать Ивана и Екатерины. Женщина, которая слишком долго считала чужое преступление своей ошибкой.
Теперь хватит.
Глава 24
Корсаков Иван Владимирович .
Я проснулся от шороха ткани и ощущения, как подрагивает одеяло. Всё выглядело так, будто Катя, как лет десять назад, снова лезет ко мне в постель, чтобы прижаться к брату и доспать. Она часто так делала, когда ей снились кошмары. И поводов, чтобы сны были плохими, у нас действительно хватало.
Но в этот раз никого рядом не было.
Открыв глаза, я увидел подушку, которая зависла в воздухе на расстояние в полметра.
— Доброе утро, твоё сиятельство!
Я услышал голос сестры, и текстиль тут же рухнул мне на лицо. Я попытался достать руку из-под одеяла, но оно неожиданно резко скрутило меня, прижав конечности к телу в позе оловянного солдатика. Я всё ещё мог вырваться, но пришлось бы прилагать усилия всерьёз.
— Проснулся? — раздался голос Кати сквозь подушку, которую я стряхнул движением головы.
Она предстала передо мной в ночнушке. Слишком прозрачной для утреннего визита к брату и слишком красивой, чтобы носить её вообще перед кем бы то ни
