хоккейной футболки, которую она украла у меня несколько дней назад. Я чуть не сорвал ее, когда впервые увидел ее в ней. Она вышла из ванной, одетая только в эту футболку, и что-то первобытное и собственническое всколыхнулось в моей груди.
«Моя», — единственное, о чем я мог думать.
Правда в том, что я даже не знаю, принадлежит ли Леннон мне, но я точно знаю, что она не будет принадлежать никому другому.
Ни за что.
— Чем хочешь заняться после выпуска? — спрашиваю я.
Вопрос кажется случайным, но, черт возьми, сейчас я думаю только о том, что будет дальше, куда нас приведет эта дорога? О том, какое будущее нас ждет.
Что произойдет, если она когда-нибудь узнает о той истории с нашими отцами?
Будет ли она ненавидеть его за то, что он натворил, или возненавидит меня за то, что я виню ее отца?
Все это тяжелым грузом лежит у меня на сердце. Это… чувство вины. Оно непривычно и крайне дискомфортно.
Я просто не хочу причинять ей боль.
— Честно говоря, я не знаю, — она морщится, словно мысль о неопределенности своего будущего так же неприятна, как и вина, которую я храню в себе. — Я всю жизнь делала ровно то, что мне говорили, никогда не задавая вопросов и не сопротивляясь. Всегда выполняла то, чего от меня ожидали. Примерная дочь, — я наблюдаю, как напрягается ее горло при глотании.
Протягиваю руку и беру ее ладонь, переплетая наши пальцы и медленно поглаживая мягкую кожу ее руки большим пальцем.
Не знаю, правильно ли я поступаю, но мне кажется, ей нужно это прикосновение. Я понимаю, что ситуация с отцом причиняет ей боль, даже когда она пытается надеть броню, такую же толстую, как моя.
Я понял, что Леннон мягкая во всех важных местах, но особенно — в сердце.
Мой большой палец продолжает двигаться, пока она говорит:
— До этого года у меня не было возможности планировать будущее вне того пути, который выбрали для меня родители. Я часто думаю об этом. О том, что моя семья богата… самые красивые машины, дом с семью спальнями, хотя нас всего трое, дизайнерские платья. Я жила в роскоши, и понимаю, насколько мне повезло. Поверь, я это осознаю, — она делает паузу, выдыхая. — Но среди всего этого… единственной роскошью, которой у меня никогда не было… это свобода.
Ирония не ускользает от меня. Моя Золотая девочка… в золотой клетке.
— В любом случае, до недавнего времени у меня не было шанса подумать о том, чего я действительно хочу. Но, кажется, я хотела бы работать с детьми? И как-то связать это с катанием на коньках. Может быть, работать с детьми из малообеспеченных семей. Открыть каток и дать возможность каждому следовать за своими мечтами, — Леннон улыбается, ее глаза загораются, когда она говорит об этом.
Я не могу представить, в чем бы она могла быть лучше. Она добрая, терпеливая, приземленная.
Полная противоположность той девушки, какой я ее считал, когда она впервые пришла на каток.
— Я думаю, у тебя все получится, — наконец говорю я, слегка улыбаясь. — Делай то, что делает тебя счастливой, и к черту, что кто-то об этом думает. Пусть это станет твоим девизом отныне. Будь дикой, будь непокорной. Полная анархия, Леннон. К черту все.
В ее глазах вспыхивает гордость.
— Хм. Мне нравится. Может, начну с татуировки.
— Да? — я отпускаю ее руку, подтягивая ее выше по своему телу, пока она полностью не оказывается надо мной, мои губы замирают в сантиметре от ее губ. — Что ты выберешь? Бабочку? — кончиками пальцев я рисую ее на ее бедре, чуть ниже края моей футболки, замечая, как она тает в моих объятиях, дрожь пробегает по ее спине. — Хм, нет, слишком банально. Как насчет… цветка? — я рисую лепестки, поднимаясь под футболку, прорисовывая стебель. Мои губы едва касаются ее губ, специально, но в глубине ее красивых бледно-зеленых глаз вспыхивает желание. — Сердце? — сантиметр за сантиметром мои пальцы поднимаются выше, не отрывая взгляда от ее глаз. — Нет, ничего такого. Я придумал.
— Что? — ее слова вырываются прерывисто, шепотом у моих губ.
— Золотой феникс. Ты же восстала из пепла.
ГЛАВА 44
СЕЙНТ
ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: Я не говорю, что скучаю по тебе, но говорю, что скучаю по твоему
СЕЙНТ: А что я тебе говорил?
ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: …
СЕЙНТ: Если ты хочешь мой , все, что нужно — это попросить. Ты просишь, Золотая девочка?
ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: Придешь ко мне после тренировки на льду? Может… мы побудем вместе завтра? Проведем весь уикенд дома?
СЕЙНТ: Дай-ка посмотрю свое расписание
ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: Знаешь что, забудь. Больше никаких тебе
СЕЙНТ: Да ладно. Ты же знаешь, что я единственный, кто может заставить тебя так кончать, единственный, кто вообще может заставить тебя кончить
ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: Неужели? Может, стоит проверить эту «теорию»
СЕЙНТ: ♀️Тогда сама виновата, если у него окажутся сломаны обе руки, и он даже подрочить себе не сможет
СЕЙНТ: Ты же знаешь, как я люблю драться, малышка, не испытывай меня
СЕЙНТ: Надень сегодня мою любимую юбку
ЗОЛОТАЯ ДЕВОЧКА: И с каких это пор я должна тебя слушаться?
СЕЙНТ: С тех пор, как хочешь, чтобы мой язык был на твоей киске
СЕЙНТ: Будь хорошей девочкой и слушайся.
Конечно, она послушалась и надела ту самую юбку, от которой у меня встал еще до того, как я успел как следует ее разглядеть.
Именно так мы и оказались в штрафном боксе, где она сейчас совершенно, восхитительно обнажена.
Ее розовые соски напряжены от прохлады катка, и я не могу удержаться, чтобы не наклониться и не взять один в рот, позволив зубам скользнуть по чувствительному бугорку.
Она постанывает, а я улыбаюсь, перекатывая сосок между зубами.
— Сейнт, пожалуйста.
Черт, как же я люблю, когда она умоляет.
Она провела большую часть последних дней в мольбах. О моих пальцах, моем языке, моем члене.
Словно с того момента, как мы переступили грань, с той ночи, когда я забрал ее девственность, мы не можем удержать руки друг от друга.
Мы оба узнали, как ей нравится, когда я груб с ней, и когда я довожу ее до грани оргазма, лишь чтобы отнять его, продлевая муку, пока она не сходит с ума. После этого она кончает так сильно, черт возьми.
Я отрываю рот от ее соска, раздается звучный чмок, эхом разносящийся по боксу.
— Ммм, что «пожалуйста», малышка?
— Прикоснись ко мне. Я… —
