…Это выглядывало из-под носового платка. Четырехгранная стеклянная пирамидка, точная копия его собственной. Нет, не точная, на его пирамидке другие цифры. Тим оглянулся – Липа болтала по телефону и выглядела совершенно счастливой, – достал свой брелок, повертел обе пирамидки в руках, сопоставил основаниям, и все сразу же стало на свои места. Сопоставленные пирамидки превратились в кристалл, точную копию логотипа депозитного банка «Кристалл-банк». Он не там искал. Они все не там искали…
Тим сунул обе пирамидки в карман пиджака, уселся за руль. Через минуту вернулась Липа, сгребла свои пожитки обратно в сумочку и сказала извиняющимся тоном:
– Это моя лучшая подруга. Она только что вернулась из Германии. Хочет со мной встретиться.
– Знаешь что, – Тим побарабанил пальцами по рулю, – если хочешь, я сейчас отвезу тебя к ней. Поболтаете, развеетесь. А часиков в шесть вечера я за тобой заеду, и мы отметим нашу сделку. Идет?
Она обрадовалась, закивала головой, и Тим, уже в который раз за этот день, почувствовал себя скотиной.
Он высадил Липу у типовой панельной девятиэтажки, помахал на прощание рукой, вывел машину из узкого, неудобного двора, посмотрел на часы. Так, время еще есть, и если он поторопится, то может все успеть…
В Москве было несколько филиалов «Кристалл-банка». Тим решил попытать счастья в центральном отделении. Теперь, когда все сложилось в четкую картинку, он точно знал, как действовать дальше.
Ключ с лазерной нарезкой сто процентов от депозитной ячейки. А цифры на пирамидке – это не номер квартиры и дома, это – кто бы мог подумать?! – дата его, Тима, дня рождения и, скорее всего, код к сейфу.
В банке все прошло как по нотам. Тим просто показал ключ и свои документы. Оказалось, что отец оставил на его имя доверенность, и между ним и заветной депозитной ячейкой больше не было преград…
* * *
– Липа! – Инга с радостным визгом повисла у нее на шее, расцеловала, даже слезами оросила. С ума сойти! Ведь не виделись-то всего каких-то несколько недель. – Как ты? С тобой все в порядке?
Сложный вопрос. Честно говоря, она и сама не знала, все ли с ней в порядке. Ей мерещится призрак Кота, в ее организме резвятся непонятно каким образом попавшие туда наркотики, она спит с незнакомым мужчиной, и она, наконец, избавилась от квартиры. Это хорошо или плохо?
Вот она все расскажет Инге, и пусть подруга разбирается. В конце концов, она же психотерапевт. Но сначала надо узнать, как дела у Анфисы Петровны.
– Инга, как твоя мама?
– Мама? – подруга сначала нахмурилась, а потом расплылась в счастливой улыбке. – С Анфисой все хорошо. Операция прошла успешно. Сейчас уже все в ажуре. Она рвется на дачу! Представляешь?! Ей не нужна реабилитация, ей, видите ли, нужны грядки!
– Грядки – это тоже реабилитация.
– Вот и она так говорит, – Инга смахнула набежавшую слезу. – А я говорю, что отправлю ее на дачу только следующим летом. Теперь ты рассказывай!
– Долго рассказывать.
Подруга окинула ее внимательно-настороженным взглядом, спросила шепотом:
– Как квартира? Больше не было сюрпризов?
Липа улыбнулась:
– Ошибаешься. Моя квартира полна сюрпризов. Впрочем, она уже не моя.
– Как? – ахнула подруга.
– Вот так! Час назад я подписала документы на ее продажу.
Наверное, Липе показалось, но Инга при этих словах вздохнула с облегчением.
– Инга, я, кажется, схожу с ума, – сказала девушка тихо. – У меня очень серьезные проблемы, и я не знаю, как с ними справиться. Свари мне кофе…
…Какое же это счастье – выговориться! Рассказать все, как есть, не чужаку из далекого Сенегала, а самой близкой подруге. Липа говорила, и с каждым произнесенным словом на душе становилось все легче. Словно открыли предохранительный клапан.
Инга слушала молча, нервно курила сигарету за сигаретой, на беспрестанные Липины чихи не обращала никакого внимания. Липа тоже не обращала, вытирала слезящиеся глаза кухонным полотенцем и продолжала рассказывать.
Когда речь пошла о ее вчерашнем сумасшествии и попытке сигануть с крыши, Инга смертельно побледнела. Липа даже испугалась, что подруге стало дурно.
– Инга, не переживай. – Она чихнула, погладила подружку по сжатой в кулак руке. – Ведь все же обошлось, Тим меня спас.
Вспоминать о том, как именно Тим ее спасал, было неприятно, и она решила не углубляться в подробности, а перейти сразу к самому главному:
– А сегодня я, наконец, избавилась от квартиры.
– Кому ты ее продала? – спросила подруга.
– Ему.
– Кому – ему?! – Инга вдруг сорвалась на крик.
– Тиму, я не понимаю, почему ты… – Договорить она не успела, испуганно уставилась на подругу.
Та застонала, сжала голову руками и сказала так тихо, что Липа едва ее расслышала:
– Липа, прости меня.
– За что? – она ничего не понимала.
– За все прости.
– Хорошо, прощаю. Только сегодня вроде бы не Прощеное воскресенье.
– Мне нужно тебе кое-что рассказать. – Инга закурила новую сигарету. Липа чихнула. – Только не перебивай меня. Хорошо? Я месяц с духом собиралась, чтобы рассказать. Не перебивай.
– Не буду, – Липа тряхнула головой, прогоняя недоброе предчувствие того, что после того, как подруга закончит свой рассказ, мир необратимо изменится…
– Ты знаешь, сколько стоит операция на сердце? – вдруг спросила Инга.
– Думаю, очень много.
– Да, вот именно, очень много. Так много, что мне столько за всю жизнь не заработать. А Анфиса ждать не могла, ты же сама ее видела. Сколько бы, по-твоему, она протянула без операции?
– Инга, я не понимаю…
– Сколько?!
– Не знаю, два-три года.
– Мне сказали, не больше шести месяцев. Ты, наверное, гадаешь, к чему я все это рассказываю? – Инга всхлипнула, вытерла глаза кулаком с зажатой в нем сигаретой. – А все этот к тому, чтобы ты четко представляла, что мною двигало. – Она немного помолчала, потом снова заговорила: – Я познакомилась с ним в тот самый день, когда Анфисе вынесли смертный приговор с отсрочкой на полгода. Он пришел ко мне на консультацию. Знаешь, такой моложавый, элегантный, из тех мужчин, что привыкли следить за своей внешностью, тех, что в шестьдесят выглядят лучше многих сорокалетних. Я тогда еще подумал – какие проблемы могут быть у такого дяди? Небось мечется между старой женой и новой любовницей. А оказалось, что все гораздо сложнее. Оказалось, что мужик этот в одночасье изменился так сильно, что теперь окружающий мир кажется ему чуждым и неправильным. И этот неправильный мир хочется переделать, исправить ошибки молодости, раздать долги.
